Dépaysement

      Реальность идет швами, мир расплывается бесформенной субстанцией и стягивается в лужу где-то на окраине Вселенной.       Химическое счастье распыляется по венам и течет блажью по изнаночной стороне тела. Эндрю безоблачно вздыхает, принимая свою дозу зависимого умиротворения, и запивает стаканом виски, заглушая желание проблеваться. Кайф ослепляет на доли минуты, отгораживая от ада жизни в реальности. Все вокруг — абсурдное и измельченное до уродства, и сам он — подходящая часть такого мира. Такой же нелепый, жуткий в своей жестокости и неотвратимо пагубный в своем больном равнодушии к людям.       Отвратное чувство собственной грязи меркнет медицинским обманом и теперь он даже чувствует себя чуть лучше, чем дно.       «Миньярды из дна никогда не выберутся» — ну конечно, он же в этом местечке вырос, научился дышать, сосуществовать с другими жителями, бороться за иллюзорное понятие «быть живым». Его вынуть из такой среды обитания нельзя, он в другой просто дышать не сумеет, не то, чтобы свыкаться с новым пейзажем чьего-то бредового сна.       И внезапно в нелюдимой глуши появляются Вороны, за ним тащится полуживой Кевин, подле него — грозная туча в виде Ваймака. Жизнь катится в тартарары — земноводное тащат на сушу слишком рано, но прикрывают таблетками для выживания такого рода изувеченных существ.       А после к ним прибивается Нил, и это конец. Конец всего — прежнего самоощущения, восприятия мира и самого себя. Сначала просыпается интерес, нездоровый конечно же, Эндрю по-другому не может. И Нил этот интерес не только удерживает, но и подпитывает своей откровенной ложью, своим синим оттенком глаз, своими колючими шрамами по всему телу.       Интерес сменяется паникой — в груди рождается инородное чувство, неприятное в своей силе. Эндрю пытается выхаркать заразу кровавыми ошметками, но она лишь расширяется внутри. Чувства невыносимо зудят под ребрами, выжигают ткани и органы. Он еще не осознает, что в нем зародилось, и пока что тешит себя надеждой, что все пройдет. Бегунок рано или поздно сбежит, а он останется здесь, защищая собой Кевина.       А потом Нил пропадает, кидая ему напоследок «ты потрясающий». Эндрю неожиданно распадается на мелкие куски и морально разлагается по атому. Нил уходит, а Эндрю отпустить не может. Поэтому душит Кевина — человека, которому дал обещание, срывается на Лисах, пугает их уже не только своей дикостью, но и скользящим безумным отчаянием во взгляде. Если раньше он жил благодаря таблеткам и эфемерным обещаниям, то теперь ему без вполне живого человека дышать невозможно. Земноводному нужен новый наркотик, который в идеале никогда не скажет ему такое искреннее «ты потрясающий» на разлуку, длиною примерно в вечность.       А потом Нил вдруг возвращается живым к полуживому чудовищу, и тут срывает все тормоза — легкие буквально рвутся от вздоха облегчения. И Эндрю целует его, целует, целует. Прижимает к себе так крепко и смотрит с болью на то, что с его человеком сделали другие люди. Изуродовали, покалечили, принесли столько мук и страха. Ярость в нем лишь от попытки представить, что они делали, просыпается ослепительная, буйная и совершенно бешеная. Он их убьет, каждого, кто был причастен ко всему произошедшему.       А Нил лишь ответно за него цепляется с такой кошмарной силой, потому что ужас, который все еще перед глазами встает, уходит, когда он касается своей крепости — надежность Эндрю, как обезболивающие таблетки, наложенные на ноющее в каждом миллиметре тело.       А следом на крыше и совершенно нагие перед правдой — они друг без друга не смогут. Не про-жи-вут.       Эндрю насыщается своей новой, крышесносящей дурью. Нил — сорт отменный. И под экстазом Миньярд вытаскивает наружу липкую правду:       — Ты боишься меня?       — Нет.       — А должен, — Эндрю чувствует себя виноватым, и в попытке убавить груз со своих плеч, пытается спугнуть. Но забывает совсем, что Нил бесстрашный и не в меньшей степени одержимый.       — Не помню, чтобы обещал тебе что-то такое.       — Будет сложно. — Уже о другом.       — Я знаю, — так понимающе отвечает Нил, что прицельно бьет молнией в светловолосую макушку. Он знает, но все равно держит Эндрю за руку и целует.       — Я невыносимый, — очередная попытка переубедить.       — Я более невыносим, — цыкает с улыбочкой Джостен и прижимает к себе крепче.       — Процент моей ненависти все равно остается на предельной отметке.       — Я не боюсь твоей ненависти.       — А чего боишься?       — Твоего равнодушия. — Так тихо, на грани слышимости, но жутко искренне.       Все, доволен, Эндрю? Теперь-то уже понял? Понял, что вам по одиночке быть смертельно? Понял, что ты в нем видишь смысл, в нем видишь продолжение своей жизни?       Что ты только благодаря нему выходишь на сушу?       «Миньярды из дна никогда не выберутся» — не смогут, пока рядом не окажется кислородной маски в виде своего человека.