Престиж

Каждый фокус состоит из трех частей или действий. Я с детства любила шоу иллюзионистов. Создаваемые руками обычных людей чудеса неотвратимо завораживали меня, и было абсолютно неважно, что на самом деле вся эта магия может быть обычным обманом. В конце концов, если существуют люди со сверхъестественными способностями, которым чудеса даются легче простого, людьми, создающими эти чудеса посредством долгих трудов и собственной изобретательности, можно лишь восхищаться. Тем не менее, я никогда не хотела узнать секреты всех этих трюков. Ведь тогда они бы утратили для меня все волшебство. — Аяцудзи-сенсей, а вы умеете показывать фокусы? — С чего тебе это в голову взбрело, Цудзимура-кун? — Мне показалось, что такой незаурядный человек, как вы, не мог хоть раз в жизни не проявить интерес к иллюзионизму. Не знаю, зачем я спросила его об этом тогда: это было так нелепо и глупо, что я моментально раскраснелась под его внимательным взглядом из-под очков и поспешила перевести разговор в другое русло, тоже до стыда неумело. Аяцудзи-сенсей усмехнулся, но ничего не ответил, и, признаться, это принесло мне некоторое облегчение. Наверное, все дело в том, что и без всяких трюков он был лучшим мастером иллюзий в моих глазах. Точнее, мастером разоблачения, но ведь чтобы разоблачить трюк, необходимо знать ту самую тайну, которая всегда была мне недоступна. Первая часть называется «наживка». Фокусник показывает вам самый обычный предмет — колоду карт, птицу, или человека. Он демонстрирует предмет, возможно даже просит проверить, убедиться, что он реальный, не эфемерный, самый обычный, но, разумеется, это скорее всего не так. Самым поразительным для меня в людях, посвятивших себя искусству престидижидации, было то, как они подают свои трюки. Отвлекая внимание зрителей от главного, они завораживают своими жестами, голосом и словами, заставляя внимать им безоговорочно и наивно. Заставляя поверить в то, чего нет. — Аяцудзи-сенсей? Что вы делаете? — Ничего. — Первый раз вижу вас с картами. Неужели вы разучивали фокус, потому что я... — Я собирался построить карточный домик, безмозглое ты создание, а ты сбила меня с мысли. Теперь придется начинать все сначала. И он действительно построил карточный домик, высокий и ровный, не переставая при этом рассуждать вслух о новом деле и постепенно, ряд за рядом, распутывая сложный клубок событий, пока на самой верхушке — ему пришлось встать, чтобы установить ее ни разу не дрогнувшими руками на тонкую бумажную перекладину, — загадка не была разгадана до конца. И ощущение, что он обманул меня, чтобы скрыть истинное положение вещей, незаметно исчезло само собой, сменившись чувством абсолютного восхищения его талантом. Но у карточных домиков есть одно печальное свойство, за которое простительно их ненавидеть: рано или поздно они падают и рассыпаются, становясь бессмысленным ворохом карт. И мой карточный домик, построенный руками Аяцудзи-сенсея, постигла та же незавидная участь. — Мне очень жаль, Аяцудзи-сенсей, я пыталась поговорить с начальством, но меня не слушают. Никто меня не хочет слушать... — Не удивительно, учитывая, как ты мямлишь и едва выдавливаешь слова. Убери это выражение вселенской скорби с лица, будь добра, не выношу женских слез. Ты принесла то, что я просил? — Я не мямлила! Перестаньте говорить такие отталкивающие вещи хотя бы сейчас! И да, вот... но я не понимаю, зачем она вам... — Смотри на меня. Ты ведь хотела фокус. Едва сдерживая дрожь в пальцах и ком в горле, я отдала ему колоду карт, которую он принял скованными руками. В спину ему целилось сразу два автомата на расстоянии едва ли превышающем полметра, но он их словно не замечал, сидя за грубым холодным столом в комнате для свиданий с заключенными и тасуя виртуозно маленькие пестрые клочки бумаг. Однако фокус у него не получился. Он попробовал дважды и дважды ошибся с выбором верной карты, раздражаясь все сильнее и в конечном итоге отправляя колоду по столу щелчком пальцев в мою сторону. В спину ему доносились смешки, а он угрюмо молчал и, похоже, все больше злился на меня — по крайней мере, это выражение лица я привыкла расценивать именно так. — Ничего, Аяцудзи-сенсей. Это ведь всего лишь фокус, не стоит из-за него расстраиваться, верно? А вы перестаньте смеяться, можно подумать, сами, кроме оружия, что-то умеете в руках держать! — Цудзимура-кун. Просто заткнись. Он поднялся первый, не дождавшись сигнала об истекшем времени, и, даже не взглянув на меня на прощание, развернулся, позволяя конвою вывести себя прочь. А я задыхалась от обиды и боли и отчего-то не могла выкинуть из головы его слова, произнесенные тем самым голосом человека со сцены, готового творить настоящие чудеса. «Смотри на меня» Второе действие называется «превращение». Фокусник берет этот самый обычный предмет и делает с ним что-то необычное. В этот момент вы начинаете искать разгадку, но не находите, потому что не особенно стараетесь. Вы не хотите ее знать. Вы хотите быть обманутым. — Аяцудзи Юкито, двадцать семь лет... — Двадцать восемь. — ...известный также как детектив-убийца, особо-опасный эспер, обладатель способности «Иная», приводящей к смерти преступников по вынесению обвинения... — А быстрее нельзя? Здесь и так все в курсе. — Приговаривается к смертной казни путем повешения за многочисленные убийства без разрешения на то высших инстанций. — Говорите как есть: утратившая ценность бомба замедленного действия, требующая деактивации во избежание новых несчастных случаев. — У вас есть последнее слово? — Happy Birthday to me. Я не знаю, как не закричала в этот момент. Как смогла остаться на месте, замереть неподвижно и смотреть, как они его убивают. Смотреть на него неотрывно, повисшего безвольно в петле после того, как ему выбили подставку из-под ног. В комнате было от силы человек десять, и все они, кажется, испытали облегчение, когда врач констатировал смерть. Я видела много трупов за свою жизнь, много мерзости, и ни разу мне не было настолько плохо от подобного зрелища. Наверное, все-таки я могу гордиться своей силой воли, потому что отпустила я себя уже гораздо позже, придя домой и оставшись в полном одиночестве, где никто бы не увидел, что со мной происходит. Мне следовало бы ему сказать еще тогда, в тюрьме, не обращая внимание на посторонние уши, что он для меня на самом деле значит, но он бы посмеялся надо мной. Он всегда надо мной смеялся. И все же я бы предпочла сейчас услышать его полный сарказма голос, а не эту звенящую тишину, разбавляемую лишь собственной истерикой. На следующий день я подала заявление об уходе. Мне было теперь плевать на карьеру великого агента, на свои детские мечты и на все остальное. Человека, ради которого по сути я проделала такой долгий путь, уже не было в живых, и каждый шаг вперед по этой дороге причинял бы мне только страдания. На похороны я не пошла, просто не смогла себя заставить. От Аяцудзи-сенсея мне осталась лишь его любимая кукла, которую мне разрешили забрать не без боя, и та злосчастная колода карт. Ее я часто вертела в руках, тасовала неумело и пыталась строить домики наподобие того, что сделал когда-то мой подопечный. Мой бывший подопечный. Пожалуй, у него было полное право называть меня дурой и поражаться моей невнимательности. Ведь только спустя три дня после нашей последней встречи я обратила внимание на выдавленные ногтем на рубашке двойки червей слова. 「よく見る」¹ Но вы не торопитесь хлопать, потому что заставить предмет исчезнуть — это еще не все, его следует вернуть. Двойка и десятка червей² — я запомнила эти карты, потому что именно их Аяцудзи-сенсей доставал из колоды, пытаясь угадать мой выбор. Теперь я всерьез задумалась над тем, пытался ли он на самом деле, в судорожной спешке ища вторую карту в разворошенной стопке картонных прямоугольников. На десятке тоже нашлись почти сгладившиеся символы, всего одно слово:「人形」³ Я посмотрела на шарнирную девочку в красном платье с повязкой на глазу и затаила дыхание. Аяцудзи-сенсей почти не расставался с ней, когда был дома, она была любимицей в его коллекции и музой в раскрытии дел. Не было сомнений, что речь шла именно об этой кукле, но что конкретно с ней было не так? Он играл со мной в игру. Уже после смерти он продолжал играть со мной, жестоко и хладнокровно, потому что в конце моих поисков меня наверняка ожидала какая-нибудь дурацкая шутка, способная лишь довести меня до слез. И тем не менее я не могла остановиться сейчас, на полпути к разгадке, ведь это была его последняя воля. В складках красного платья нашелся маленький ключ-подвеска, но я не знала, к какой из многочисленных шкатулок в коллекции Аяцудзи-сенсея он мог подойти. Наверное, пожелай он, чтобы я и правда нашла его послание, пошел бы по самому простому пути. Все те шкатулки, которыми он так дорожил, были с секретами, и, не помучившись с механизмом, их было не открыть. Только одна из них — в ней он хранил запасы табака — закрывалась и открывалась с помощью обычной замочной скважины. Признаться, эта игра была хорошим прощальным подарком, к чему бы она ни привела в итоге. Благодаря ей я отвлекалась от болезненных мыслей и чувствовала себя саму немного детективом. Конечно же он сделал все, чтобы я пришла в итоге к разгадке, иначе и быть не могло, но в этом была и моя заслуга. По крайней мере, именно мне пришлось пробраться ночью в опечатанный дом, чтобы найти в шкатулке следующую подсказку в виде совсем новой колоды таро. С ней мне пришлось помучиться, и я просто стала бездумно перебирать карты с красивыми картинками, пока не наткнулась на двенадцатый старший аркан⁴, обрадовавшись открытию, словно ребенок, верно решивший каверзную задачу. Десять и два — так просто, что стыдно за свою медлительность. Но стоило опустить взгляд на изображение, и мне стало тяжело дышать. Подвешенный за лодыжку на дереве человек смотрел на меня будто бы издевательским взглядом, вынуждая вспомнить пустые глаза Аяцудзи-сенсея, когда петля затянулась на его шее. Как я и думала, эта шутка была отвратительнее всех предыдущих, но перед тем, как я позволила себе поддаться гневу и отчаянию, мои пальцы все же перевернули мерзкую карту рубашкой вверх. Выведенный черными чернилами набор букв и цифр только сначала показался мне полной околесицей, а затем у меня перехватило дыхание во второй раз. TYO — YOW ⁵ 27 DEC 19 00 Пожалуй, я действительно круглая дура, ведущаяся на все его манипуляции, но ведь на это он и рассчитывал. Передо мной не стоял вопрос, что я забыла в Канаде, передо мной стояла цель: успеть на этот чертов рейс. И я бы себе не простила опоздания, хоть и не знала, что же найду в конце этой поездки. — Простите, есть еще билеты на ближайший рейс в Оттаву? — Боюсь, все места выкуплены. — Но как же... мне очень нужно попасть именно на этот рейс, я работаю в правительстве, это секретная миссия! — Простите, как ваше имя? — Цудзимура Мизуки, но... — Ах вот оно что, приношу извинения, для вас забронирован билет, Цудзимура-сан. Мое твердое намерение ничему не удивляться потерпело полный крах, но тем не менее у меня не было времени на лишние размышления. Вплоть до момента, когда я наконец оказалась в самолете. Зачем я это делаю? Что ищу, ведомая призраком прошлого, причинившим мне на самом деле столько боли? И зачем столько стараний, ради какой шутки, ради какой игры? Его ведь нет больше, а я позволяю мертвецу управлять собой с того света, потому что... — Надо же, Цудзимура-кун, я, честно говоря, уже думал, что ты не придешь. Потому что люблю его, и этот голос не спутала бы ни с одним другим в мире. — Вы невозможный человек, Аяцудзи-сенсей. — Утида Наоюки⁶, будем знакомы. — Дурацкое имя. — Потому его и выбрал. Надеюсь, куклу ты прихватила с собой. Не знаю, что было написано на моем лице. Я улыбалась, но из глаз моих текли слезы, и мне было страшно повернуть лицо к человеку, сидящему рядом. Возможно, я просто бредила, выдумала себе все это от начала до конца не в силах поверить в то, что в моей жизни его уже никогда не будет. Но это было слишком реально. Настолько, что когда мой сосед больно ущипнул меня за плечо, я накинулась на него с возмущенными криками, какие позволяла себе лишь с одним человеком. — Эй, что вы себе позволяете! И вообще, это было возмутительно, заставить меня пройти через все это, даже не намекнув на то, что с вами все в порядке. Вы просто... просто... что вы сделали со своими волосами?.. — Ты еще громче покричи, чтобы нас все услышали. Или ты что-то имеешь против брюнетов? — Ничего, но... Я так рада вас видеть. — Значит, я заслужил аплодисменты. — Что? — Не хочешь знать, как я это сделал? И тут я поняла. Поняла и не смогла сдержать очередной глупой улыбки, смотря на него сквозь слезную пелену и не веря себе самой. — Только если вы сами захотите рассказать. Не думаю, что мне действительно хотелось бы знать секрет этого трюка и его настоящую цену. Мне было вполне достаточно чуда, сотворенного руками величайшего иллюзиониста в мире. А он лишь пожал плечами, прячась за раскрытой газетой, и что-то заворчал себе под нос про «дуру» и «плаксу», но я готова была все ему сейчас простить. За один лишь удавшийся фокус, который перевернул мою жизнь. Вот зачем нужна третья часть номера, самая сложная, часть, которую мы называем «престиж».