Великий Конти. В любви и на войне

Без пяти минут шесть их разбудил Атис. С тех пор, как в доме появилась собака, им не было нужды ставить будильник. Франческо привычно вздохнул, оплакивая потерянный час сна в будний день, когда нет возможности выгуляв собаку снова залезть в постель, и стал натягивать треники. Франсуа наблюдал за ним, приподнявшись на локте. - Во сне мне пришла идея, как можно закончить историю пажа, - сказал он. - И? - спросил Франческо, продолжая одеваться. - Он погибнет в битве при Мальплаке (1). Альберготти в ней участвовал, отличился и был ранен - это исторический факт. Это сентябрь тысяча семьсот девятого года, а принц де Конти умер в феврале. При Мальплаке была жуткая мясорубка, там погибла куча народу. По моей задумке Альберготти в битве искал смерти. Искал, но не нашел. А двадцатилетний офицерик по имени Этьен, бывший паж принца Конти, не искал - она сама его нашла. - А сколько лет в то время было Альберготти? - За полтинник. Пятьдесят пять, если точно. И умрет он только через восемь лет у себя дома, в Париже. - Так что с мальчишкой? - спросил Франческо. - Как он попал в армию? Они переместились в прихожую, и пока Франческо надевал на приплясывающего от нетерпения пса ошейник с поводком, Франсуа рассказывал. - Тогда все служили. Ну, дворяне. Думаю, офицерский патент ему купил Конти. - В благодарность? - усмехнулся Франческо. Франсуа кивнул: - Ага. Не зря же он грел постель принцу крови. - Постой, постой. Ты говоришь, он погиб в двадцать лет. А сколько ему было в той главе, где принц опоил его опиумом? - Четырнадцать. - Твою ж мать! В наше время твоего милого предка посадили бы за растление несовершеннолетних. - Наверняка, - усмехнулся Франсуа. - Но в ту пору утехи с пажами никого не шокировали. - Ты бы и сам не отказался от такого пажа - да, Франсуа? Не отказался бы? - Что ты несешь, Франчо? - Зачем вообще было писать про него? Если тебе такое не нравится? - За тем, что это было в действительности. Известно, что Конти спал в том числе и с пажами. Мои вкусы здесь совершенно ни при чем. В конце концов постельную сцену с ними я не написал. - И слава богу! - Какой ты все-таки зануда, Франчо! - Такой же, как твой Альберготти. - Верно. Я же списал его с тебя. Франческо хмыкнул. - И что же - он узнал пажонка на войне? - Да. Увидел убитым или смертельно раненым и узнал. Но надо придумать мальчишке фамилию. - Франсуа задумался. - Ладно, - сказал Франческо, открывая дверь, - ты думай, а мы пошли. Франческо с Атисом ушли, а Франсуа потащился в душ. Помывшись он отправился на кухню, сварил себе кофе и стал готовить завтрак, обдумывая только что рассказанное Франческо. Книгу он писал уже больше года и в ближайшее время собирался закончить. "Это неплохо, Франсуа. Очень неплохо, - сказала ему Мария-Тереза, прочитав написанные главы. - Допиши и, я думаю, мы сможем это издать". Его кузина работала в книжном издательстве, и по совету Франческо он показал ей свой роман. Франсуа был уверен, что ей не понравится. Самому ему собственная писанина то нравилась до полного восторга, то вызывала отвращение. Пописывал по мелочи он еще в лицее, даже кропал стишки, но потом надолго забросил литературную деятельность. Идея романа о принце де Конти, одном из его предков, пришла к нему, когда он в очередной раз стоял перед портретом принца, висящим в вестибюле замка Л'Иль-Адам. С ним были Марианна и Луи: они задавали кучу вопросов, а он отвечал, вспоминая, как им с братом рассказывал о славных предках дядя, генерал де Конде. Конти был изображен в парадных доспехах и красной мантии с леопардовым подбоем, которую поддерживал негритенок-паж. (2) "Если вырядить тебя так же, - как-то сказал ему Франческо, - вас будет не отличить". Пожалуй, сходство действительно было. А начав читать мемуары современников принца Франсуа понял, что сходство было не только внешним. "Получается не 'Великий Конти', а 'Великий Конти и его возлюбленные'! - ругался он, разочарованный очередной написанной главой. - Это любовный роман! Я пишу гребаный любовный роман!" "И что такого? - спрашивал Франческо, пожимая плечами. - Любовный так любовный". "Я совсем не этого хотел - вот что такого! Здесь должно быть больше сражений, чем любовных сцен!" "По-моему, сражений вполне хватает. По крайней мере, постельных", - поддел его Франческо. "Придурок, - беззлобно огрызнулся Франсуа. - Ладно уж, что написалось - то написалось. Как тебе такое название: 'Великий Конти. В любви и на войне'? "Ах, ты, сука! - Франсуа был вне себя от злости. - Поганая лживая сука!" Он снова и снова набирал Марианну, она снова и снова сбрасывала. Под конец он не услышал в трубке даже гудков. Похоже, она добавила его в черный список. Завтра утром они выдвигались из Кабула на юг - на афгано-пакистанскую границу. Франсуа воспользовался последней возможностью позвонить родным. После дяди он сразу набрал Марианну, с которой не говорил уже давно - она не отвечала на его звонки и смс-ки. "Как ты могла?! - орал он в трубку, услышав от Марианны новость. - Как ты, блядь, могла так со мной поступить?! Вы оба!" Марианна родила ребенка. От него, от Франсуа. Она не сказала ему о своей беременности, а сейчас ребенку - мальчику - было уже несколько месяцев. Франсуа хотелось разбить телефон, раздавить ногами, ударить кого-нибудь. Марианна и Арман использовали его как донора спермы. Это было мерзко. Это было подло по отношению к нему. В первый раз все случилось само собой. Его старший брат Арман не мог иметь детей. Искусственное оплодотворение тоже не помогло, и их с Марианной брак дал трещину. Марианна с горя бросилась в объятия Франсуа, который - незачем скрывать - был рад ее утешить. Марианна была красотка: яркая блондинка с длинными ногами и роскошной грудью. Франсуа был влюблен в нее уже давно, и вот наконец представился случай. Он думал, что они с Арманом собираются развестись, потому не чувствовал за собой никакой вины. Но вышло так, что их связь только укрепила брак Марианны. Забеременев от Франсуа она повинилась мужу, а тот решил, что ребенка нужно оставить и воспитывать, как их общего. Франсуа это взбесило, но что он мог сделать? Судиться с родным братом, доказывать, что ребенок его? Но это были только цветочки. Крошке Марианне исполнилось два года, когда ее мать захотела возобновить их роман. Какой же он был дурак, что поверил этой суке! Она говорила, что любит его, что несчастлива с мужем, и он купился - просто потому, что очень этого хотел. "Вот же блядь!" - не мог успокоиться Франсуа. И как ему теперь жить во всем этом вранье? Как общаться с братом и Марианной? А дети? Он и сам собирался когда-нибудь жениться и завести детей. А что ему делать теперь?! Когда они прибыли на базу и немного освоились Франсуа перво-наперво повесил на доску почета фото Марианны. "Доской почета" они называли укрепленный на двух шестах кусок фанеры - что-то типа доски объявлений - куда солдаты крепили канцелярскими кнопками фотографии своих подружек. Они были в Афганистане уже второй год и их бумажные подружки успели им основательно приесться. Доска почета была вроде каталога: подходишь, выбираешь приглянувшееся личико (а то и загорелое тельце в бикини) и берешь с собой в сортир, либо в палатку-дортуар - доска стояла аккурат на полпути между тем и этим. По верху ее маркером было написано: "Подрочил сам - верни фотку на место. Дай подрочить и товарищу!" Марианна сразу стала звездой сезона: солдаты занимали очередь, чтобы подрочить на ее фото. Немного подумав, Франсуа прицепил на доску снимок груди Марианны, который он сделал на телефон, пока она спала. Это и вовсе вызвало ажиотаж. - Крутая у тебя баба, Конти, - хлопнул его по плечу Этьен Шаброль. - Сиськи - улет! Да, думал Франсуа, сиськи у этой суки что надо: почти идеальные полусферы, как у греческой статуи. Молочно-белая кожа, сквозь которую видны голубые вены, мягкие розовые соски. Но сейчас его мутило от всей этой красоты. От лица Марианны и от ее сисек. Они даже перестали сниться ему во сне, что до того очень скрашивало его армейские ночи. Их база располагалась в ущелье между горами, рядом с небольшим пастушьим селением. В горах были талибы, в селении - сочувствующие, а французские солдаты из международного контингента должны были вести за теми и другими наблюдение. Время от времени случались перестрелки, но, в основном, они занимались тем, что возвращали пастухам из селения отбившихся от стада и забредших к воротам базы овец. В один из дней такую "миссию" выполняли они с Шабролем. Тот гнал перед собой овцу какой-то палкой, ругаясь на чем свет стоит. Он вам не овечий поводырь, и эту тварь нужно просто забить и съесть - потому что от консервов их всех уже тошнит. - Ты когда-нибудь забивал овец? - спросил его Франсуа. - Никогда. Я и живьем-то их не видел, пока здесь не оказался, - ответил Шаброль. - Но можно ее просто пристрелить. Как думаешь, а? К счастью для овцы, они уже приближались к пасущемуся стаду, которое стерег мальчишка-пастух. Эта пастораль была не из тех, к которым с детства привык Франсуа, выросший в Шантийи и Л'Иль-Адаме, где стенные росписи и картины изображали красивых и изящно (хоть и слегка небрежно) одетых пастухов и пастушек на фоне идиллических пейзажей. Даже овечки там были словно вымыты и аккуратно завиты. Здешние овцы были вонючими и грязными, а чумазый пастух одет в драный свитер и растянутые спортивные штаны. Мальчишке на вид было лет двенадцать-тринадцать. Он немного знал по-английски и попросил у солдат сигарету. Они курили и разговаривали, а Франсуа украдкой разглядывал пастушонка. Он был довольно симпатичный - на здешний, восточный манер: смуглая кожа, черные продолговатые глаза и маленькие пухлые губы. Франсуа сглотнул. У него начинался "голубой" период. По дороге назад Этьен Шаброль рассуждал: - Ненавижу америкосов. Правда, ненавижу - говеная нация. Но блядь, как бы я хотел, чтобы они прикатили сейчас сюда, снесли к херам эти горы и понастроили супермаркетов, макдональдсов, парковок и стрип-клубов. А овец и талибов пустили на бургеры. Этим нищебродским дырам просто незачем существовать! Франсуа молчал - он был занят тем, что рассматривал идущего чуть впереди товарища. - Слышь, Конти, - не унимался Шаброль, - а правда, что ты принц? - Правда, - ответил Франсуа. - И где твое королевство? - Здесь. А ты - моя принцесса, - Франсуа со смехом запрыгнул на Шаброля сзади и смачно чмокнул в щеку. - Эй, какого хера! - заорал тот возмущенно. - Я тебе не педрила какой! - Какая жалость! - посетовал Франсуа со смешком. - Ты как раз в моем вкусе. Этьен Шаброль и правда был во вкусе Франсуа: крупный светловолосый нормандец с приятным простоватым лицом. Этой ночью ему опять не снилась Марианна. Ему снилось, что он находится внутри одной из тех пасторальных картин: синее небо с облачками, изумрудная трава, чистенькие белые овечки. Людей на картине не было, только он один. Он лежал на траве, заложив руки за голову, рядом валялась винтовка. Непонятно откуда рядом возник давешний пастушок. Одет он был так, как положено герою пасторали - в коротенький хитон через одно плечо. Светлая ткань оттеняла темную кожу. Франсуа приподнялся, опираясь на локти, а мальчишка опустился на колени рядом с ним. Он протянул руку и ловко расстегнул ширинку форменных штанов Франсуа. Тот не мог оторвать глаз от пухлых губ пастушка, который тем временем оседлал его бедра. Под хитоном никакой одежды не было, и Франсуа подумал о том, что грубая камуфляжная ткань может натереть нежную кожу юношеских ягодиц. Он сунул руку под хитон, чтобы коснуться этой кожи, но оказалось, что на нем сидит уже не мальчишка, а Шаброль. Здоровенный, тяжелый Шаброль. Его форменная футболка была мокрой от пота - Франсуа сводил с ума этот терпкий запах. - Что у тебя там? - Этьен Шаброль вынул один наушник из уха Франсуа и поднес к своему. - Херня какая-то. - Это музыка семнадцатого века. Монтеверди (3). - И охота тебе слушать такое старье? - поразился Шаброль. Франсуа пожал плечами. - Мне нравится. Моя мать любила эту музыку. - Она умерла? - Уже давно. Они с отцом разбились на машине, когда мы с братом были маленькие. Нас вырастил дядя. - Странной наверно была твоя мать, если слушала такую хрень. - Она была музыкантша. Играла на теорбе в барочном оркестре. - Что еще за теорба? - Старинный музыкальный инструмент. Басовая лютня. - Я рад, что моя мать еще жива, - признался Шаброль. - Порой она достает меня, но я люблю ее. У нее булочная в Руане, она печет самые вкусные бриоши в округе. Марта Шаброль. А как звали твою? - Аннамария. Она была итальянка. С отцом познакомилась, когда приехала на гастроли во Францию. - Так вот почему ты похож на итальяшку. - Думаю, поэтому, да, - со смешком ответил Франсуа. - Расскажи мне про свою подружку, - потребовал Шаброль. Франсуа вынул наушники из ушей, поняв, что от напарника не отвяжешься. Это была их смена на северной заставе; наблюдали за активностью в горах. Дел было всего-то - гляди и гляди в бинокль. - Хотел бы я, чтобы мне отсосала такая красотка, - продолжал нормандец. - Как она это делает? А, Конти? - Тебе показать? - с усмешкой предложил Франсуа. - Блядь! - выругался Шаброль. - Опять ты со своими шутками! - Я не шучу. Могу показать, как она это делает. И как это делаю я. - Иди ты в жопу! - Это предложение? - Ты серьезно, Конти? Ты и правда спишь с мужиками? У тебя же подружка с такими крутыми сиськами! - Одно другому не мешает, - ответил Франсуа. - Ну, не знаю, - задумчиво протянул Шаброль. А потом спросил: - Значит, это правда, что я в твоем вкусе? - Ага. - Любишь здоровенных мужиков? - Именно. - Чтоб они тебя отодрали, как следует? - Можно и так. Но вообще-то я предпочитаю быть сверху. - Чтоб тебя! - Шаброль отодвинулся подальше. Он немного помолчал. - Слышь… это… а в жопу долбиться больно? - Только поначалу. А потом чистый кайф. - Лучше чем с бабой? - Просто по-другому. Хочешь попробовать? - Франсуа ухмыльнулся. Шаброль не ответил. - Пойду отолью, - сказал он и вышел наружу. Франсуа вернул наушники в уши, достал из кармана айпод и нажал на плей. Настроение у него было отличное. Оставалось дождаться, когда дозреет Шаброль.