Светский бродяга

Вот уже третий месяц Гас жил на лошадиной ферме вместе с Лили и Финной. Когда вырвался на свободу, он пообещал себе, что никогда больше не будет иметь дело с богачами, и долго презирал Лили за всё то, что было у неё и вокруг неё. Он злился, когда она приказывала и требовала от него то, что он не хотел делать, но спустя эти три месяца праведный гнев куда-то пропал. Эта девушка спасла его от смерти, дала кров над головой, выкормила и обучила манерам и грамоте. Теперь он не ходил босиком и в оборванной грязной одежде, не голодал неделями и не работал до потери сознания. Тела его касалась чистая рубашка, колтуны волос состригли, и раны зажили — Гас думал, что всё не так уж и плохо теперь в его жизни, поэтому про себя благодарил Лили за её благодетельность. Лили не бросила его, взяла с собой и устроила работать в конюшне отца. Поначалу Джозеф — коротконогий, ворчливый старик — презренно щурясь, нередко говорил ему: «Ишь какой! Слишком много почестей!», но Гас приложил все усилия в работе, добросовестно выполняя каждый приказ, и старик вскоре принял его. Закончив с чисткой конюшни, Гас попрощался с Джозефом и отправился к себе в каморку. Достал из старого письменного стола книгу и принялся читать вслух, попутно аккуратно выписывая незнакомые слова: позже Лили объяснит их значение, и Гас их заучит. Ему нравилось учиться. Он не боялся запнуться и запачкать руки и бумагу чернилами — Лили никогда не ругала его за это и только одаривала простодушной улыбкой. Когда Гас выписывал незнакомое слово, дверь за его спиной отворилась, и в комнату зашла Лили. Она тихо села на стул возле стола — своё привычное место, за которым объясняла новый урок, — и наблюдала, как Гас, не отвлекаясь на неё выводит чёрные круглые буквы. — Прошу прощения, — приглушённо сказал Гас, прервавшись, — я не успел прочитать должное количество страниц… — Не тревожьтесь из-за такого, это я пришла раньше, чем положено. — Лили сомкнула тонкие пальцы в замок и, глубоко вдохнув, сказала: — Я бы хотела поговорить с вами. О вашей семье. Гаса одновременно пугал и завораживал тот прямой серьёзный взгляд, каким Лили одаривала его сейчас. — Гас, вы знаете, что я благодарна вам за моё спасение и хочу во всём помочь вам за это. Я прекрасно вижу, что иногда вы чувствуете себя не на своём месте — я не осуждаю, но хочу сделать вас более… счастливым. Может, вы хотите вернуться в свой родной дом, к своей семье? У вас же есть семья? Гас не знал, о каком спасении постоянно говорила Лили: он не помнил, чтобы кого-то спасал, и совершенно точно не смог бы этого сделать, ведь физически не был на такое способен, — но он ничего не спрашивал, соблюдая один из уроков Лили: «Не переубеждать людей в том, что не имеет особой важности». Был и другой важный урок: «Говорить людям то, что они хотят услышать», и Гас бы сейчас с радостью бы так сделал, если бы мог. От разговоров о семье у него начинало болеть в груди, и всё расплывалось перед глазами. — Боюсь, что нет… — выдавил из себя Гас и, понурившись, поджал губы. — Мне очень жаль… А вы можете рассказать, как оказались в нашей конюшне? Что с вами случилось? — Я… Я сбежал из рабства одного знатного господина… — прошептал Гас и крепче сжал губы, не желая издать больше и звука и мысленно прогонял воспоминания, чёрным пятном всплывавшие перед глазами. Но всё было напрасно: он снова, сглатывая ком, подступивший к горлу, вспоминал болезненное прошлое. Он родился и рос в полуразрушенной деревне, когда бушевала неизлечимая болезнь, ходил сильный голод и процветал разбой. Гас помнил, как дрожал у матери подбородок, когда они проходили мимо таких же, как они, грязных людей, неподвижно валяющихся на земле и источавших едкий запах смрада, и как она обнимала его, отворачиваясь от женщин, рыдавших над худыми телами детей. Гас не помнил своего отца: он умер от болезни. Когда Гасу исполнилось десять лет, мать стала ходить в город и искать там покровительства. Как она улыбалась, говоря ему, что нашла им кров и работу… Они и другие нищие жили в работном доме, и это было ужасное время: Гаса разлучили с матерью и не позволяли с ней видеться, требовали строгого соблюдения правил и не кормили за их нарушение, заставляли круглосуточно выполнять тяжёлую работу и всячески избивали и унижали. А потом его увезли на фабрику… Гас точно бы умер от истощения, если бы Джек — коренастый парень, с которым он подружился, — не заговорил о побеге. Как у Гаса билось сердце, когда он незаметно переглядывался с ребятами, а потом бежал, не видя и не слыша ничего вокруг. Когда он очнулся, никого из друзей не было рядом и никто его не искал. Гас не знал, сколько и где бродил, пока на промёрзших, саднящих от адской боли ногах не забрался в какое-то место, где пол был покрыт соломой и что-то фыркало в темноте. И не очнулся в доме Лили. — Простите меня, Гас… — шептала Лили. — Я лишь хотела помочь вам чем-нибудь ещё… Простите меня… — Ничего, всё нормально. Давайте, если не возражаете, вы мне объясните значение вот этих слов. И Гас протянул Лили лист с записями.

***

Ему до сих пор не хотелось верить в это, не хотелось осознавать, что Лили предала его. Гас прожил год под крылом благодетельной Лили и поверил, что она не похожа на эту пошлую знать и никогда не встанет на их сторону, поверил, что она считает его равным себе. И теперь жалел об этом. Лили была для него светом, ангелом, исцелившим его и указавшим верный путь во тьме, но всё то было грёзами, расколовшимися в дребезги. Гаса уже давно окутывала тревога: Лили ходила опечаленная и молчаливая, нередко принимала гостем знатного господина и подолгу проводила с ним вечера, о чём-то разговаривая и распивая чай в гостиной. Этот человек смотрел на всех — Гаса, Финну, Джозефа и даже отца Лили — таким взглядом, каким одаривали в работном доме: придирчиво осматривали с головы до ног и, по-змеиному щурясь, словно проговаривали про себя: «Жалкое отрепье». Но Гасу, как и всем, приходилось молчать, смиренно опуская взгляд в пол. Тревога была не напрасной. Этот человек и Лили обвенчались, и словно что-то раскололось и погасло в груди Гаса. С того дня изменилась и жизнь в конюшне сэра Панфена. С каждым месяцем всё чаще выдворяли конюхов, куда-то увозили лошадей, потом ещё Финна с Джозефом пропали — никто не знал, что с ними случилось, — и Лили куда-то уехала, на прощанье крепко сжав его руки и прошептав: «Мне очень жаль». А теперь появились неизвестные люди: они ворвались в дом, схватили Гаса с оставшимися конюхами и привезли на гончарный завод. Без всяких разъяснений их разогнали по станкам и заставили работать. Три месяца Гас замешивал изнывающими от боли руками глину, доводя до нужной консистенции, и ничего не видел перед собой. Он, как бездушная машина, выполнял свою задачу, ни на что не реагировал, а в голове который день гудели крики рабочих. — Где сэр Панфен? Где госпожа Лили? — Мы требуем встречи с членами семьи Панфенов! — Вы что, олухи, ещё не поняли, что теперь работаете на сэра Рочестера? — Они продали нас?! Продали, предали, бросили. Продала, предала, бросила. Бросила. «Мне очень жаль…» — Гас, ты меня вообще слышишь? На плечо легла широкая рука, и Гаса высокой волной накрыли звуки и запахи, а в глаза ударил свет. Рядом стоял Томас и пристально смотрел на него, оторвавшегося от работы. — Прости, я прослушал… — Абсолютно всё, что ли? Да ну тебя, парень, и кому я тогда пятнадцать минут всё в мелочах рассказывал? Я ж так красиво больше не смогу повторить. — Я бы поспорил, что твой сумбурный трёп был красивым, — заявил Джексон, стоявший поодаль от Томаса, и закатился сиплым смехом. — Помолчи, ради Бога. Я не с тобой вообще разговариваю, а с Гасом. Так вот, парень, — Томас приблизился к Гасу и чуть и не в самое ухо зашептал: — У нас тут мужики решили рукава закатать и начать маленький такой бунт. За работу нам платют мало, а это, сам знаешь, не радует. Слыхал, что Оливер вчера весь день тарелки на станке вырезал? Так вот ему за эту работёнку ни пенни не заплатили. Вот, парень, и такое не единожды было. — А причём здесь я? — Как причём? Бунтовать с нами пойдёшь: чем ребят больше, тем лучше же. — Нет, я, пожалуй, откажусь. Мне на это уже всё… — Вот не надо только скромничать, — перебил Гаса Томас. — В нашем деле нужно пошустрее быть, да попроворнее, а то подохнуть с голодухи недолго. К тому же ты у нас того, учёный! — хмыкнув, многозначительно произнёс он. — Вот и подумай своей учёностью хорошенько. — Томас похлопал Гаса по спине и продолжил работать. — Если что, сегодня после обеда на главной площади.

***

— Мы требуем платы за наш труд! — Вы ничего не сделали, чтобы деньги получать. — Я весь день работал! — Вы не изготовили недостаточно, что бы я это смог продать. А нет прибыли с продаж — нет и вашей платы. — Это грабёж! В рабы нас записали?! Мы против такого отношения! Кругом раздавались недовольные крики мужчин и женщин, и Гас был в центре них. Он вышел на главную площадь и с тупым изумлением наблюдал, как люди размахивают руками, топчутся по углам, перешёптываются и переглядываются. — Довольно! — прокричал вышедший на площади мужчина с шляпой на голове. Это был сэр Рочестер. — Все вышли вон из моей фабрики! Вон, я сказал! Люди замерли и замолкли, а сэр Рочестер замахал рукой в сторону ворот и всё кричал: — Вон! Все до единого! Не нравится здесь — идите прочь, только не приходите потом ко мне на следующий день под дверями стоять! Ошарашенная толпа, словно стадо овец, поплелась к воротам, но из неё вырывались женщины с детьми и старики, и обессилено падали на колени, просили остаться здесь. — Где я другого места найду? — Милый сэр Рочестер, сжальтесь над стариком! — Все вон! — разрывался Рочестер и отталкивал ползающих у его ног людей. — Вон! Людское течение подхватило Гаса, понесло к воротам, остановилось, когда раздался леденящий скрежет закрывающихся дверей. Все изумлённо переглядывались, хватались за головы под протяжные завывания плача: потеря работы для них означала голодную смерть. — Чья это была идея? — кто-то выкрикнул из толпы. — Меня Томас подговорил! И меня! — обозвались другие. — Эй, вы чего? — послышался голос Томаса. — Это не моя идея, а Оливера! В сгрудившейся толпе послышались визги женщин и возгласы мужчин. Началось волнение, завязалась драка. Но Гаса это не волновало: он, не видя дороги, плёлся вдоль улицы.