Морок

Душное прокуренное помещение, тусклый свет сквозь клубы дыма, тёмные стены с отстающими обоями, пьяные возгласы и резкий смех. Кто-то премерзко фальшивит, мучая пианино, где-то в глубине зала совсем детский простуженный голос пытается вытянуть «Аве Мария», что в этом прогнившем насквозь месте звучит кощунственно. Плач к небесам из недр Преисподней. Клиентов много. Слишком много. Дорогие костюмы, у кого-то даже фраки. Блеск золотых часов и пенсне, шелк галстуков, пронзительная белизна рубашек. До того, как ввязаться в расследование, Джон Мур и представить себе не мог, что в высшем обществе Нью-Йорка столько мужчин посещают подобные заведения, предпочитая вместо продажных женщин совсем юных мальчиков. Мура мутило от одной мысли об этом. Он не хотел смотреть по сторонам, не хотел видеть. Хотелось бежать отсюда подальше и не вспоминать, выдрать из памяти всю эту грязь, забыть. Но он знал, что это всё равно продолжит существовать. Можно закрыться в своём маленьком относительно благополучном мирке, чинно пить кофе в компании в высшей степени благопристойной бабули в тёплой и светлой столовой, но там, на промозглых улицах, всё так же будут умирать дети, продавая себя за гроши, беззащитные, потерянные, проклинаемые обществом, которое лишь носит маску респектабельной благонравности. Джон уцепился взглядом за высокую светлую фигуру Стиви, неуверенно стоявшего возле камина. Стиви был заметно старше большинства работников этого заведения и, наверное, поэтому не пользовался успехом у клиентов. К счастью. Джон в тайне надеялся, что к нему никто так и не подойдёт и они смогут просто уйти отсюда, придумать что-то иное, чтобы изловить чокнутого убийцу. Стиви, возможно, слишком взрослый и для него, поэтому всё это бесполезно. Джон не хотел, чтобы кто-то смотрел на Стиви, и не представлял, что сделает, если кто-то попытается прикоснуться к нему. Стиви всё время поправлял сползающие тонкие бретели и трогательно краснел, кусал накрашенные яркой помадой губы, прятал глаза, переминался с ноги на ногу в неудобных дамских туфлях. Когда Джон впервые увидел его таким, он задохнулся — поначалу от возмущения. Сделать из юного слуги приманку для опасного преступника — безрассудство. Но чем дольше Джон смотрел на него, затянутого в белый корсет, тем больше и больше чувствовал нечто иное. Какой-то горячий липкий морок. Джон ведь не был таким. Ему ведь никогда не хотелось такого! Так почему сейчас он не мог оторвать взгляд от созданной корсетом иллюзии небольшой симпатичной груди, от сливочных покатых плеч, усыпанных веснушками, от нежной впадинки между ключиц, от тонкой шеи, хрупкость которой подчёркивала чёрная бархотка. От ярких губ, которые хотелось смять своими и терзать, размазывая кораллово-красную помаду, впитывая заполошное дыхание. Джон сглотнул. Он живо представил, как оттесняет Стиви в тёмный угол, зажимает его там, пробирается руками под слои воздушной юбки, обхватывает прохладные гладкие бёдра, стискивает их до боли. Приникает к шее, терзает зубами нежную кожу, ловя болезненный стон. Как втискивает колено между ног, заставляя развести их шире, нащупывает ещё не возбуждённый член, поглаживает его ласково, одновременно успокаивая и обещая наслаждение. А потом берёт Стиви за руку и уводит наверх, в одну из душных грязных комнат… Нет! Не так, не здесь! Фантазия оборвалась. Джон вздрогнул, будто в него плеснули ледяной водой. Волна стыда и отвращения к себе поднялась изнутри, захлестнула, затопила ужасом. Нет, он не такой, он никогда не прикоснётся к Стиви. Запрячет поглубже все эти постыдные мысли и ни за что не вернётся к ним снова. Сейчас нужно уберечь Стиви, а когда эта ночь закончится, Джон больше не позволит рядить мальчишку в женские тряпки и подвергать опасности. Да, скоро всё закончится. И Стелла, в которую перевоплотился Стиви, уйдёт вслед за этой ночью, и тот снова станет обычным юным слугой в доме доктора Крайцлера, а Джон будет всё так же иногда приносить ему яблоки и конфеты. И никогда не подумает вновь об этих тонких ключицах и белых плечах в россыпи веснушек. Никогда не захочет забрать чистоту этих губ.