Ученик

Война окончилась как-то совершенно неожиданно. Нет, всем было понятно, что она близится к завершению, но когда захватывают в плен одного из командующих союзными войсками, ожидаешь скорее внезапных проблем, чем... такого. И если поначалу казалось, что, даже обезглавленные, вэньские псы ещё долго будут скалить зубы, то очень скоро стало ясно: смерть того, кого они почти благоговейно звали Бессмертным Владыкой, слишком их подкосила. Меньше чем за месяц от великого ордена Цишань Вэнь остались лишь отдельные относительно мирные семьи. Признаться честно, Вэй Усянь попросту не знал, как на это реагировать. Радоваться бы долгожданной и заслуженной победе, но он уже так привык, что война всё спишет: и излишнюю жестокость, и излишнюю похоть. В мирное же время... А впрочем, в мирное время тоже можно найти, на что отвлечься: восстановление ордена, помощь брату, тренировки адептов. И в мирное время будет много проще держаться подальше от того, кто хуже всего влияет на самоконтроль. Распитый на троих с братом и сестрой кувшин лотосового вина на свежих досках только отстроенного причала — как точка в одной истории и начало совершенно другой. Той, где не надо ходить по грани ради победы; той, где объятий семьи хватит, чтобы прогнать холод из костей. Конечно, никакое спокойствие не длится вечно, а никакой мир не бывает абсолютным. Стоило только закончиться войне — а уже ордену Ланьлин Цзинь не даёт покоя мощь Тёмного Пути. Настолько не даёт, что они готовы принять под своё крыло любых тёмных самоучек. Это называется «Сюэ Ян съездил в родной город вернуть долги» — и тут же нарвался на внезапных цзиньских вербовщиков, чтоб им пусто было. Идея согласиться на столь многообещающее предложение выглядит столь же сомнительно, сколь и заманчиво: о наличии у Вэй Усяня ученика за всё время войны никто из союзников так и не узнал, а позволять Цзинь Гуаншаню беспрепятственно лезть в дебри Тёмного Пути попросту слишком опасно. Но отпускать от себя Сюэ Яна... Впрочем, как будто есть другие варианты. Проследить, чтобы Цзини по части тёмных практик копали не особо глубоко и в не самые опасные направления, — просто больше некому. Тем более что чем дольше раздумья, тем вероятнее они заподозрят что-то неладное в безродном босяке. На то, чтобы попрощаться, оказывается не больше суток — и Вэй Усянь совершенно не знает, что надо делать. Впрочем, у Сюэ Яна на этот счёт есть некие свои представления: истинно в стиле Тёмного Пути, непотребные. По крайней мере, трактовать как-то двояко скользнувшую в ворот ханьфу ладонь не получается. — А-Ян! — Вэй Усянь жестко перехватывает бесстыжую руку, не понимая, что на ученика вообще нашло. Да, поначалу мальчишка неверно истолковал его поведение в их первую встречу и ожидал, что учитель потребует платы телом, — но они же давно разрешили эти разногласия. А в глазах Сюэ Яна горит не безнадёжность, как тогда, но решимость и желание — и Вэй Усянь боится даже думать, что мальчишка может действительно хотеть этой близости. Бездна, да он же... — Если скажете, что я ещё ребёнок, — смертельно обижусь, — он будто читает чужие мысли. — Для убийств уже достаточно взрослый, а для весенних игр нет, так что ли? Отвратительное в своей уместности замечание, надо признать. Крови на руках этого «ребёнка» уже предостаточно, да и работа шпиона — это вам не весёлая прогулка. Кто знает, чем это обернётся. Можно было бы отговориться, что он сам не видит в Сюэ Яне партнёра для игр южного ветра, — если бы ученик не знал, насколько на самом деле тёмной твари плевать на подобные условности. Ян — она всегда ян. Отсутствие человеческого желания препятствием быть не может уж точно. — Зачем это тебе? — почти что признаёт своё поражение Вэй Усянь. Если он услышит что-то в достаточной степени убедительное — не сможет отказать. А слова Сюэ Яна более чем убедительны: о том, как тот долго пытался смириться с предстоящей близостью, которую сам же и выдумал; как искал в ней плюсы, как пытался увидеть её желанной — и каким большим было разочарование, когда выяснилось, что он всё неправильно понял. Да и, что уж самому себе врать: чувствовать прижимающееся к груди живое тело, в котором ярко сплетаются живая ян и мертвая инь, приятно неимоверно. Ещё пара лет, и такой красоты энергий в ученике больше не будет. Так почему бы не попробовать это удивительное сочетание на вкус, раз дают и пока что есть возможность? Целоваться Сюэ Ян не умеет абсолютно, но почему-то эта неопытность только больше распаляет. Его неловкие попытки подражать учителю, двигая губами и сплетая язык с чужим языком, пробуждают что-то тёмное и опасное в душе. Раскинувшееся на кровати тело в ворохе тёмных одежд — тощее и угловатое, обманчиво-хрупкое для своего роста. Ложь, конечно, Сюэ Яну ничего не будет и от неосторожно сжатых над головой запястий, и от прикушенной до крови кожи на шее. Делить ложе с себе подобным непривычно, но так приятно не думать вовсе о том, с какой силой проходятся когти по нежной коже, — а на черный шелк льётся кровь, пряная, горячая, вкусная. У человека бы от такого сразу всё упало, а юная тварь лишь выгибается призывно, да тянет руки к чужому поясу. Вэй Усянь никогда бы не подумал, что его может привлекать неопытность, — но от этих неловких рук, скользящих по груди, от несмело целующих шею губ янский корень крепнет куда сильнее, чем от ласк его более искушенных любовников. Собственная неопытность, кажется, смущает Сюэ Яна — и видеть эту эмоцию на лице обычно такого наглого мальчишки неожиданно приятно. Хочется даже большего; хочется увидеть, как эти по-детски мягкие щёки зальёт яркий румянец, несмотря на всю показную браваду. Задумка складывается в голове удивительно быстро, и Вэй Усянь садиться на кровати, утягивая за собой ученика. — Не хочешь ли доставить удовольствие своему учителю несколько иначе? — тянет он, приспуская штаны и демонстрируя налившийся кровью корень ян. И да, румянец и стыдливо отведённый взгляд — но буквально тут же Сюэ Ян опускается ниже, касается чужого естества сначала рукой, а после и языком, вбирает в рот черепаховую головку. Неловкие, неумелые, но такие старательные ласки. А Вэй Усянь точно знает, что если вплести пальцы в эти растрёпанные волосы и резко потянуть на себя, — ничего не будет. Сюэ Ян достаточно хорошо контролирует тёмную энергию в своём теле, чтобы принять янский корень глубоко в горло. Несколько резких, почти грубых толчков, от которых на глазах мальчишки почти сразу же выступают слёзы — и Вэй Усянь отстраняется, чтобы полюбоваться прекрасной картиной перепачканных в слюне и смазке покрасневших губ. — Всё в порядке? — он и сам не уверен, сколько в этих словах издёвки, а сколько — искреннего беспокойства, но ошалело-довольный взгляд без слов даёт понять, что Сюэ Ян более чем в восторге от происходящего. Масло для весенних утех привычно хранится в рукаве — и вот уже полностью обнаженный Сюэ Ян вновь оказывается лежащим на спине, теперь уже с бесстыдно раскинутыми ногами. Смоченные в масле пальцы раскрывают мальчишескую хризантему практически без усилий, телу тёмного заклинателя подготовка не требуется вовсе. А даже если бы и требовалась — шальные алые глаза обещают учителю любые кары, если тот продолжит медлить. Вэй Усянь и не медлит. Подхватывает тонкие ноги под колени, единым движением проникает внутрь упругих медных врат. Первые толчки медленные и размеренные, но как только лицо Сюэ Яна искажается удовольствием от попадания по потайной жемчужине, они становятся сильнее — хотя и этого мальчишке, конечно же, мало. — Сильнее, учитель! — шипит тот подзаборным котом. — Я вам не фарфоровый! От жёстких, вбивающих в кровать движений он кричит в голос, впиваясь в плечи Вэй Усяня до крови, — и от боли, приятно дополняющей удовольствие от обладания этим юным телом, желание накатывает лишь сильнее. Когда янский корень покидает раскрытые задние врата, в стоне Сюэ Яна слышится величайшая обида — но она тут же сменяется наслаждением, когда его переворачивают, вздёргивая задницей кверху, и берут ещё сильнее и глубже. — Об этом ты мечтал, развратный ребёнок? — усмехается Вэй Усянь, прикусывая ухо своего юного любовника на особо глубоком толчке, — и слышит в ответ лишь восторженное «Да, учитель!» Янский корень самого Сюэ Яна давно истекает соком без внимания, но после пары движений рукой на нём Вэй Усяню приходит в голову более интересная идея: он выпрямляется, садясь на колени и прижимая ученика спиной к своей груди, а рука от мальчишеского естества скользит вверх, к шее. Вэй Усянь с наслаждением чувствует, как от перекрытого дыхания сильнее сжимаются задние врата его ученика, и сильнее подаётся бёдрами вверх. — Можешь коснуться себя, — но, на удивление, Сюэ Ян пренебрегает этим предложением, продолжая лишь сильнее подмахивать бёдрами, — и буквально через десяток мяо изливается лишь от таряняшего его янского корня и сжавшейся на горле ладони. Нескольких толчков в так приятно сжимающееся нутро хватает и самому Вэй Усяню, чтобы достичь сияющего пика. Обычно на этом моменте он уходит, оставляя своих любовников самих разбираться с какими-либо последствиями, — но Сюэ Яна так бросать не только некрасиво, но и не хочется как-то. Обтереть обоих от семени, да и улечься в обнимку на кровати, ожидая, пока этот дурной ребёнок придёт в себя. — Доволен? — и всё же скрыть сытые нотки в голосе не получается — да и какой смысл? Ученик же только возится, устраиваясь поудобнее в кольце рук учителя, мурчит что-то определённо удовлетворённое — да так и засыпает.