Два часа до рассвета

Саске тихо просачивается в лабораторию и беззвучно прикрывает за собой дверь, игнорируя красноречивый взгляд Кабуто, стоявшего за ней. После непосредственного разрешения саннина, Учиха стал частенько приходить к учителю, завершив установленный на день план тренировок. Забравшись с ногами в кресло, стоявшее в углу кабинета, юный ниндзя не боялся помешать Орочимару своим присутствием и мог непрерывно наблюдать за учителем. «Бледнее мела, устал и раздражен», — Саске глядит внимательно, запоминает каждую мелочь, чтобы после подпитывать свою одержимость новыми моментами. Учиха и сам не понял, как смог подцепить эту болезнь. Просто однажды с ужасом осознал, что подолгу рассматривает стройную фигуру саннина, сокрытую слоями свободной одежды. Обводит глазами каждый спутанный при движении локон, воображает как пропустит эту черную гладь волос сквозь пальцы и жёстко намотает на кулак. Так страшно ему было лишь однажды, когда Итачи вырезал весь его клан за одну ночь, лишив семьи и будущего. Будь он птицей, взлетел бы и упал на скалы, только бы заглушить бурю внутри. Но ростки влюбленности лишь крепли, прочно укоренялись в глубине груди, и Саске опасался, что саннин догадается о его состоянии. Что в каждом брошенном взгляде на тонкие длинные пальцы, перебирающие травы, на сосредоточенное бледное лицо и отблески свечей в глазах, он заметит нечто большее, чем простую заинтересованность сенсеем. Опасался и одновременно желал быть раскрытым. «Сделай что-то мерзкое, чтобы я возненавидел тебя сильнее, ну же, как только ты умеешь, змеиная ты тварь!» Но Орочимару наперекор вел себя как обычно, что до скрипа в зубах раздражало Саске, хотя он и оставался неизменно спокоен внешне. А ночью в одиночестве глушил стоны, сбрасывая скопившееся напряжение. — Я почти окончил на сегодня, если хочешь, можем поужинать вместе, — не поднимая головы, спрашивает Орочимару. Саске вяло вздрагивает и выбирается с кресла. От шороха бумаги и приглушённого журчания растворов в колбах накатывает сонливость: сказывается последняя неспокойная ночь и изнурительная тренировка, полностью истратившая чакру Саске. — Хочу. Подходит к столу и чуть склоняется над плечом учителя. От волос Орочимару едва уловимо пахнет лекарствами и неизвестными ему сладковатыми травами. — Что такое? — недовольно цокает языком саннин и хлопком закрывает тяжелую записную книгу. — Прошу прощения, — Саске выпрямляется в струну. — Мне просто стало интересно взглянуть на ваши заметки, — врёт с неизменно спокойным тоном. — Пойдём, — Орочимару поднимается из-за стола и вместе они покидают кабинет, направляясь в личные покои саннина. — Ожидай тут, — мужчина швыряет на пол испачканную реактивами и брызгами крови тунику, оставаясь оголенным до пояса. На кровати уже лежит подготовленная Кабуто свежая одежда. Саске бросает короткий взгляд на учителя: под свободными одеяниями скрывалось подтянутое стройное тело. Бледная кожа в тусклом свете ламп и свечей кажется ещё более белой, словно тонкая эфемерная оболочка, натянутая на гибкое тело змеи. Хочется исследовать каждый уголок этого тела, каждый выступающий мускул, косточку или впадинку. Голыми руками вскрыть грудную клетку, с жутким хрустом ломая ребра, и погрузиться пальцами в дрожащие легкие. Ощупать гортань, сунуть пальцы дальше в глотку, к основанию паршивого языка, способного обжечь одним лишь словом. А после сжать живое сердце в кулаке пока оно не разорвется, не станет бесформенным и сочащимся кровью куском мяса. Саске ухмыляется от своей жестокой беспомощности и поддается ей. «Не смей! Не прикасайся! Не трогай! Не трогай! Не трогай!» — вопит разум. Руки же тянутся к чужому телу. «Ты, наверняка, уже давно всё понял, так ведь?» — ласково прижимается лбом к спине Орочимару, из-за чего тот резко напрягается и неподвижно замирает. Судорожно взглотнув, юноша прикасается холодными пальцами к талии учителя. Чувствует, как внутри что-то с хлестким звуком обрывается, и липкий неприятный страх когтями скребёт грудную клетку. Сердце резко ухает в пятки, а после бешено бьется под ребрами, разнося по венам ударную дозу адреналина. «Такой теплый», — смазано мелькает мысль в голове. Саске прикрывает глаза, его рука неуверенно ползёт вниз, легко поглаживая мышцы живота и оттягивая резинку брюк. Под плотной серой тканью отсутствует белье, и Учиха подушечками пальцев ощущает короткие жёсткие волосы на лобке. Саннин резко оборачивается, хватая Саске за ворот рубашки, а второй сжимая хрупкую юношескую шею. Тонкая жилка под кожей истерично дергается, пока пальцы с силой и хрустом сдавливают горло. Учиха с покорностью смотрит в янтарные глаза, но замечает в них лишь насмешку и безразличие. Орочимару шипит, косая ухмылка неприятно режет его лицо, обнажая острые змеиные зубы. — Сопляк! — со злостью швыряет Саске об стену. — Я и так получу твоё тело, если захочу. Возвращайся в свою комнату! — яростно хлопает дверью, оставляя юношу одного. «Да чтоб ты сдох, ублюдок!» — злость распирает изнутри и Учиха ударом ноги сносит стоящий у кровати столик. Саске истерично смеётся над самим собой — у него стоит колом.

***

Несколько недель они не пересекались, а если случайно сталкивались в темных коридорах убежища: проходили мимо, словно незримые друг для друга. Все указания Саске получал через Кабуто, в одиночестве тренировался до нестерпимой боли и полного истощения. Частенько отказывался от еды, смахивая на пол тарелки, принесенные помощником саннина. И когда в очередной раз он метался от бессонницы на мятой постели, в дверь постучали: — Господин желает видеть тебя.

***

Лаборатория встречает Саске полумраком и приторным ароматом благовоний. Орочимару сидит спиной к входу, среди разложенных на полу свитков и книг. Вместо привычной туники, он облачён в тонкую серую юкату с вышитыми на рукавах змеями. Длинные волосы небрежными прядями рассыпаны по плечам и в свете свечей кажутся ещё более темными. — Подойди ближе, Саске, — прерывает тишину Орочимару. Юноша делает несколько шагов в сторону саннина, чувствуя нарастающую внутри тревогу, однако внешне остается неизменно спокоен. — В последнее время ты проявляешь слабость, от которой необходимо избавиться. Саске и сам был бы рад избавиться. То, с чем он пытался совладать последние дни, вновь и вновь упорно просачивалось в черепную коробку, тянуло свои скользкие щупальца, вгрызаясь в мысли. И оставаясь в одиночестве, раздумывая о своем влечении к другому мужчине, Саске приходил только к тому, что страдал бессонницей, стаскивал с себя брюки и отдавался внезапному возбуждению. — Твои результаты на тренировках оставляют желать лучшего, ты по глупости изводишь сам себя и если так продолжиться, не сможешь справиться и с младенцем. — Орочимару оборачивается, склоняя голову на бок. Ворот юкаты чуть сползает с плеча, оголяя кусочек белой кожи. — Увы, я не силен в лечении подобных недугов, но так уж и быть, я готов облегчить твои симптомы. Что скажешь, Саске? Хватает секундного раздумья и Учиха опускается на колени Орочимару. Ну и пусть, плевать, Саске осознает, что уже тогда в комнате учителя он отрезал все пути к отступлению. — Ты ведь понимаешь, как это делают мужчины, да? — парень отводит взгляд и неловко трётся промежностью о бедра учителя, вызвав у того смешок. Понимает. Саске готов на любую роль, лишь бы хоть ненадолго ощутить желанный момент слияния. Дотронуться к столь вожделенному и недоступному сенсею. Полусогнутые пальцы Орочимару прикасаются к подбородку Саске, лёгким нажимом поворачивая его голову и заставляя смотреть в глаза. Руки мужчины двигаются далее, обводя тонкие юношеские ключицы, задерживаются на груди, больно сжимая соски. Саске шумно выдыхает и утыкается носом в плечо саннина. Орочимару прекрасно знает, куда надавливать и где приласкать, а Учиха сам поддаётся ему, медленно тая от змеиного взгляда, словно воск свечи. Короткая дрожь проходит по его телу, от грубых касаний бросает в жар. Учиха прикусывает губу, чувствуя как приятно разливается возбуждение и тяжелеет между ног. Змей вылизывает его шею, посасывая кожу и оставляя ранки от острых зубов. Саске вытягивается чуть вперёд, обхватывает ладонями лицо и дотрагивается к губам учителя. Робко проводит кончиком языка, зубами прокусывает нижнюю губу, желая оставить свою личную отметину. Его поцелуй ещё по-детски неловкий, но оттого не менее сладкий. Орочимару одергивает юношу, зажимает рукой его рот. На прокушенной губе саннина появляется капелька крови: Саске следит глазами как она тянется, лениво ползет по подбородку и падает на воротник юкаты. — Не нужно, — в желтизне глаз на миг всплывает грусть, сменяясь привычной насмешливостью. Одним движением проводит чёткую границу, даёт понять, что их связь лишь ради удовлетворения потребностей, что здесь и сейчас нет места чувствам. Их губы не потревожат поцелуи. Где-то под ребрами зарождается неприятная тяжесть, тянется вверх к гортани горьким комком. Пусть змеёй влезет ему под кожу, свернётся пламенным клубком под ребрами, задушит изнутри. Пусть будет больно и изматывающе приятно, только чтобы избавиться от навязчивого возбуждения и извращенной тяги к своему учителю. Орочимару отталкивает Саске от себя, а потом резко вздёргивает на ноги, швыряя в сторону лабораторного стола. — Хороший мальчик, стой смирно, — шепчет он на ухо, начиная стаскивать одежду. Саске безропотно следует приказу, прижимаясь оголённой грудью к холодной поверхности. Саннин стягивает с него брюки вместе с нижним бельем, его руки по-хозяйски сжимают худые юношеские ягодицы. Возбуждённым членом он прижимается к промежности парня, давая тому ощутить твердый стояк. Гибкий горячий язык рисует влажные дорожки узоров вдоль позвоночника, задерживается вокруг соблазнительных впадинок на пояснице. Орочимару довольно ухмыляется, когда замечает, как два чёрных уголька глаз пристально следят за ним. Он тянется рукой в один из ящиков в столе, выуживая с него небольшой тюбик с маслом. Не жалея, выдавливает на пальцы и прикасается к плотному колечку ануса. — Расслабься, — шепчет саннин, вставляя первый палец сразу до костяшек. Саске скрипит зубами и прикрывает глаза, пережидая неприятную резкую боль. — У тебя это в первый раз и ты чертовски тугой тут, — второй палец неторопливо проникает внутрь, плавно скользя по гладким стенкам ануса. Неподвижно замирает, давая привыкнуть, а после начинает массировать узкую дырочку. — Хочешь ещё? — не дожидаясь ответа протискивает третий. Саске судорожно всхлипывает, прячет смущенное лицо в темных локонах. И Орочимару не сдерживается: он густо смазывает член маслом, проводя по горячей плоти вверх-вниз. Приставив головку к жаркому входу, без особой аккуратности рывками проталкивает её внутрь. Руки грубо, до багровых синяков сжимают бедра, буквально насаживая Саске на твердый орган. Медленными растянутыми движениями мужчина начинает вдалбливаться в истекающее смазкой отверстие. Ноющая боль постепенно смешивается с удовольствием, что волнами растекается от поясницы к низу живота. Орочимару меняет угол проникновения, отчего Учиха не сдерживается и хрипло стонет при каждом толчке. Член задевает чувствительную простату, заставляя юношу бесстыдно выгибаться всем телом. Между ног пошло хлюпает от количества смазки, а лабораторный стол скрипит от каждого толчка. Близость желанного тела и чувство заполненности дурманит похлеще наркотика, Орочимару внутри него невероятно горячий, словно согретым солнцем змей. — С-сильнее, — томно протягивает Саске. Орочимару останавливается и, вытащив член, одним движением переворачивает и укладывает Саске на спину. Закинув ноги ученика на плечи, он снова входит на всю длину. Член почти мучительно задевает чувствительное место внутри, заставляя Саске изогнуться от удовольствия. В уголках глаз предательски блестит влага. Пальцы юноши хаотично блуждают по рукам саннина, царапая белую кожу до кровавых полос. Орочимару хватает его за запястья и прижимает их к столу. Саннин двигается как смертоносная змея — плавно и быстро, на его бледной коже проступает лихорадочный румянец, придавая лицу странный болезненный вид. Орочимару сильнее наваливается на Саске, пряди его волос падают на грудь ученика, щекоча кожу. Пальцы с силой сжимают запястья, оставляя огромные алеющие отметины. Учиха освобождает одну руку и начинает поглаживать липкий от смазки член, чувствуя скорую разрядку. Разряд молнии по позвоночнику, и Саске с шумным стоном изливается, забрызгав грудь и лицо собственной спермой. Орочимару ещё пару минут двигается в нём, с ожесточенностью вдалбливаясь в обмякшее после оргазма тело. Заливает растянутую дырочку горячим семенем и, тяжело дыша, прижимается щекой к влажной груди ученика. Некоторое время он неподвижно отдыхает, а после отстраняется, небрежно набрасывая на плечи юкату. Откинув голову, Саске не замечает, как Орочимару бросает на него короткий взгляд: впервые не насмешливый и едкий, а глубокий, наполненный нежностью и тоской. Где-то в полумраке комнаты отбивают ритм стрелки — два часа до рассвета.