Четыре времени года

- А, так вот же он! – радостно воскликнул Верхокраев, чуть ли не таща меня за собой. Тот, кто стоял сейчас передо мной, так мало походил на обычного человека, что я поначалу не поверил своим глазам. Тем не менее, он был абсолютно реален. Высокий, молодой, статный – его даже можно было бы назвать красивым, но всё, решительно всё в нём было противоестественным, а потому скорее вызывало трепет и очаровывало. Мертвенно-бледная кожа, немало меня поразившие странные седые волосы, с чрезвычайной аккуратностью подстриженные, а также пугающе резкие черты лица, говорившие о жёсткости, если не жестокости, и придававшие ему сходство то ли с дьяволом, то ли с вампиром. Чувствовалось в нём нечто утончённое, свойственное аристократу. Под стать был и взгляд. Берегитесь, берегитесь людей с такими глазами! Как опасно незнание, как губительно оно может сказаться на вас! Казалось, что это глаза хищника, ищущего свою добычу. Глаза с лёгкими чёрными тенями вокруг, придававшими выразительность взгляду, были изумительного цвета, которого я ни до того, ни после, ни у кого не видел. Они смотрели на меня. На меня ли? Почему же я ощущал, что кто-то колет меня в сердце острым клинком, а затем медленно, но верно вытаскивает его зазубренное лезвие, каждый зубец которого неумолимо наносит рану там, где проходит, увеличивая страдания несчастного, получившего удар этим оружием? Громадной силы воля истекала через эти глаза, но нельзя было разобрать её природу - добрую или злую – не сумев выдержать вид этих глаз достаточно долго. Но и в таком случае была вероятность раствориться в них, попасть под их воздействие. Вне всякого сомнения, он знал это, так как быстрым и точным движением левой руки надел очки с тёмными стёклами, подавая в это же время правую руку для рукопожатия. А руки! Изумляла даже не их форма и бледность кожи, о нет! Нет, это лишь малая толика того, что я видел, а точнее – не видел. Даже под самой белой кожей отчётливо проступают кровеносные сосуды – эти верные слуги нашего тела, своей синевой говорящие нам, что стоит побыть на солнце или погреться возле камина. Но их не было. Ни одна жилка не проявлялась под этой кожей. Может, у него и крови нет? Кто он? Я в бреду и передо мной фантом? Холодное прикосновение. Откуда в его руке взяться теплу? Голова моя так и трещала, переполненная самыми странными догадками, вызванными этими макабрическими впечатлениями, отказываясь верить в правдивость ощущений. Оставалось лишь одна вещь, которая не замедлила случиться. Поправив пряди своих седых волос, он опять приковал моё внимание к своему лицу. Нет сомнений, он поступил так нарочно. Глаза, скрытые за тёмными очками, передали эстафету щетинистому подбородку и губам. Да. Он заговорил. Неторопливо, но уверенно, он назвал своё имя: - Вольф. Даже оно отражало его странную натуру. Волчью, если верить в значение имени. Голос был низкий, но не грубый. В нём не было колючих, неприятных оттенков. Только смесь заковывающей в лёд воли и непоколебимой уверенности в своей правоте без единой нотки истеричности, свойственной мелким и капризным личностям, ошибочно полагающим, что громкий голос и бушующая страсть вполне могут сойти за истинную силу и убедительность слов. Категоричность и строгость без фальши – вот что чувствовалось в его голосе. Как будто ему всего было мало! И что же это? Чарующие лицо и голос, странное имя, хищный взгляд, благородная бледность и призрачный холод. Я не знал чему верить – рассудку, который отчаянно не мог выдать ни одной здравой мысли, или же ощущениям моего сердца, встревоженного этим… человеком. - Идём же! – окрик Верхокраева вывел меня из транса. Я быстро помотал головой из стороны в сторону. Почти как собака, стряхивающая с себя воду после купания. Прочь, странные мысли! Потом обдумаю. - Ладно, пошли… - еле слышно проговорил я через силу, попытавшись дружески улыбнуться. Неискренность моего поведения, очевидно, не ускользнула от Вольфа, хотя он никак не отреагировал. И почему я переживаю из-за того, что он обо мне сейчас подумал? Мы познакомились меньше минуты назад. Это легкомыслие, вызванное суеверным ужасом, которое внушил мне этот полудемон, весьма скоро проявило себя. Совсем не так, как я хотел. - Куда же мы пойдём? – беззаботно осведомился Верхокраев. - К миру, к свету, - даже не поворачиваясь к нам и не замедляя шага, ответил Вольф. Любой здравомыслящий человек принял бы это за шутку, издевательство или ещё что, но всерьёз – ни в коем случае. - К-к-куда? – решился всё же переспросить я. - Ты же говорил, что он умный. Но я вижу, что твой друг столкнулся с непреодолимыми трудностями, пытаясь вникнуть в смысл слов, сказанных мною ранее. От тебя, что ль, заразился, Вершок? Что? Он точно издевается! И не только надо мной! Ещё хуже то, что он говорил всё так же неторопливо, как будто цедил, обдумывал свои слова! Негодование пересилило инстинктивный страх. Брови мои насупились, кулаки сжались. - Опять ты за своё, Волчок, - Верхокраев, кажется, нисколько не обиделся. - Я же запретил называть меня так, мне это не нравится. - Ну, запретил. А когда? Я уже и не припомню. Давно это было. Вчера, кажется? Ей-богу, никак не могу вспомнить. - Дурак же ты, - засмеялся было Вольф, но тут же взял себя в руки. Улыбающийся Верхокраев, явно довольный тем, что слегка разрядил обстановку, заговорщически подмигнул мне. Но на меня эта уловка не подействовала. - Счастливо оставаться. Полагаю, я среди вас лишний, - сказал я, голосом выделив предпоследнее слово, засунул руки в карманы и пошёл в противоположную сторону. - Прощай. Вольфа мой уход нисколько не взволновал. - Бросьте вы это ребячество! Не уходи, прошу, - Верхокраев догнал меня и легонько схватил за плечо. Лицо его выражало явное желание примирить меня с этим несносным хамом. Но всему должен быть предел. Ясное дело, что можно невзлюбить кого-то с первого взгляда, но благоразумней будет пересилить свою предубеждённость и судить о ком-то не по первому впечатлению. Не так, как Вольф. Я решил поступить именно так, доказать ему, что знает он меня слишком мало. Как и я его. Не позволить ему больше так шутить – этого мне захотелось в тот миг. Уязвлённое самолюбие порой придаёт нам сил, но быть беде, если гнев помешает разуму вовремя их направить в нужное русло. - Только в этот раз, хорошо? – вздохнул я. Глаза мои смотрели куда-то вдаль. Было уже всё равно. - Волчок, а ты перестань кидаться на людей. - Я же… - Знаю, что ты хочешь сказать, но… - Не знаешь! - Ты невыносим! - Я тебя тоже не держу. «Что и требовалось доказать», - с запоздалым сожалением отметил про себя я. - Вечер не бесконечный, пошли уже куда-нибудь, - парировал Верхокраев, дружески улыбаясь. Я был поражён этой всепрощающей и беспечной добротой души, с которой он терпел выходки этого садиста. Вольф только ухмыльнулся в ответ. Но спустя полминуты добавил: - Тут я с тобой согласен. Но раз уж расторопностью наш спутник не блещет, то наш путь буду определять я, а отправимся мы в театр, - он внезапно закашлял, прикрыв ладонью рот. - Как скажешь, - развёл руками мой друг. Я удивлённо посмотрел на них. Не «будь здоров», а «как скажешь»? Что с ними такое? Верхокраев, обычно такой внимательный, дружелюбный, сочувствующий, а говорит совсем иное! Что-то другое было у него на уме. Другое. Беспокойство опять пробежало по моим нервам, как поезд-экспресс, с грохотом мчащийся по железной дороге. Я тщетно старался отогнать от себя подозрения, вызванные неведомо откуда накатившей мнительностью. В самом деле, что необычного в том, что один осёкся, пытаясь притворным кашлем задавить неосторожно вырвавшиеся слова? В том, что кашель был лишь обманным манёвром, я не сомневался. Как и в том, что будь он настоящим, Верхокраев не слушая никаких возражений, настаивал бы на необходимости вечер отменить, а больного отправить домой. Однако запоздалая осторожность Вольфа от меня не ускользнула. Не в театр он хотел пойти. У них свои секреты. Пусть так. У всех они есть. Я опять схожу с ума? Или становлюсь параноиком? Ааааа! Делаю из мухи слона. Поневоле у меня вырвался смешок. - Ох, простите, задумался, - поспешил оправдаться я. - Это похвально, - не замедлил съязвить Вольф. - Ну же, в театр! – вмешался Верхокраев. – Время, время уходит! – он взглянул на часы. – Того гляди, всё будет закрыто. - Это не так – вы наверняка уже купили билеты, и закрыто ничего не будет, хоть сейчас и рано темнеет, потому что уже осень, - сказал я, не особо задумываясь о смысле своих слов, поддавшись очарованию неба, медленно сменявшего алую мантию заката на фиолетовое платье ночи, - уже и листья желтеют. Вольф, казалось, при этих словах занервничал. Он повернулся к нам спиной, снял очки, прикрыл ладонью глаза. Вроде бы даже протёр их. Постояв так несколько секунд, он опять надел очки. Взмахнул рукой, остановил проезжавшего таксиста, быстро переговорил с ним. - Садитесь. Но по дороге ни о чём больше не говорите. - Сделай так, как он просит, - шепнул мне Верхокраев, пару раз хлопнув меня по плечу. В глаза он мне при этом не посмотрел. Не желая с ним спорить, я сел, позволяя мотору такси глушить все невысказанные по дороге слова.