loving you is a losing game

       Мальчики не плачут... Мальчики рыдают, сидя на полу в ванной. Коуши кричит, стирает слёзы с горящих щёк и снова кричит. Это трудно, сдерживаться. У каждого есть тот самый предел, за гранями которого ведь нет ничего. Разве что лишь эмоциональная нестабильность, выгорание, апатичность... Он понимает, но видимо уже нашёл этот самый предел. Крик стихает, потому что трудно, цветы глотку рвут, врезаются в стенки, заставляя глотать собственную кровь, кашлять и снова срываться. ...лишь на жалкие всхлипы. Белые лепестки, перепачканные красным, будто бы запятнаны чем-то мерзким и противным. Сугавара закрывает рот ладонью, второй лишь опирается о кафельный пол, смотрит на себя в большое зеркало напротив - зря оно в полный рост. Он так жалок сейчас, именно в этот момент. И лучше бы уже себя не видеть вовсе, чем настолько сильно ненавидеть. А ведь Коуши и в правду ненавидит, за когда-то минутную слабость, что стала его пороком, проблемой без какого-либо решения. Ненавидит за состояние сейчас... Он полностью упал во внутреннюю пропасть, утонул в омутах кофейных глаз того самого. Ненавидит за то, что не может ничего сделать.

Со своей любовью.

Ненавидит за то, до чего довёл сам же.        В окружении крови и цветов. Ведь и в правду... Футболка, кожа, пол - всё красным залито. Безбожно запятнано... Его откровённо трясёт, а истерика не прекращается, как бы не хотелось этого. Тело подрагивает крупной дрожью, слёзы опаляют, будто бы разъедают. И так горько от них. Кровь стекает изо рта всё сильнее и сильнее. Но Сугавара ведь сам виноват. Не стоило кричать. Не нужно было выставлять всё на показ! Обнажать миру. Даже если ты один в пустой квартире, даже если рядом нет никого. Нельзя ведь быть искренним даже самим с собой...        Мир искренность не терпит, губит всё светлое и чистое, топит в грязи, заставляет захлебываться в собственной агонии, терпеть боль, режущую хуже, чем нож, только-только заточённый. Сугавара ведь просто полюбил...        Он зовёт Тоору, того самого связующего Сейджо, того самого неотразимого волейболиста, того самого... в которого он так безоборотно влюбился.

[любить тебя - проигрышная игра...]

       Зовёт даже понимая, что тот не прийдёт. Тоору ведь даже не знает Сугавару. Точнее... Он ведь видел его лишь на матчах, не больше. Коуши знает, что бесполезно, но ведь внутри столь раненый орган. Тот самый, что и приносит боль. Заставлял почувствовать себя живым, а теперь - платить до ужаса высокую цену. Сердце крошится в порошок, стирается и, кажется, будто его сейчас, словно пепел по ветру развеет. И Сугавара уже не сможет себя собрать воедино. Он не сможет больше составить образ того самого Коуши, который смотрит на него каждое утро в зеркало. Внимательный пасующий. Надёжный. Сугавара - опора команды. Сейчас. Карасуно в нём нуждаются, нуждались и будут нуждаться. Если Коуши будет not fine!, тогда команда потеряет веру.

....в него?

...в себя?

...в собственную силу?

       Сугаваре нужно чувствовать себя нужным. Хоть где-то. Даже, кажется, в столь незначительной вещи, как моральная поддержка. Нужно чувствовать, потому что потеряется, в тени спрячется и вовсе со стенами белыми сольется. Держаться на плаву трудно, особенно когда нет того самого "спасательного круга", который вытащит, поможет удерживаться. У него есть друзья, семья. У него есть всё, что нужно. А так же... У Коуши есть сломанное нутро. Будто бы сложный механизм, в котором потерялись пару деталей. Мелких, но таких значимых для всей конструкции. Связующий изнутри умирает, умирает, а потом цепляет маску "у меня не бывает проблем." И возвращается в настоящее, в рутину, что время от времени помогает.       ...почувствовать себя кем-то. Не человеком, страдающим болезнью влюблённых, не разбитым и потерянным мальчиком, который все же плачет. Точно не человеком, которым является на самом деле. Кем-то другим, но только не собой. Он считает себя неудачником, неспособным на что-либо достойное, считает себя слабым. Ненавидит за то, что влюбился. Видимо, запретно... Мальчик мальчика любить не может. Коуши не может любить Тоору, только не Тоору.        Губы искажаются в гримасе боли, его душит изнутри - с этим сделать ничего нельзя. Ему осталось где-то два месяца по подсчетам врачей. Два чёртовых месяца, которые стоит прожить максимально запоминающимися, получить удовольствие от каждого проведённого дня. Жить. Вот только как жить, когда один конкретный человек поселился в мыслях? Не уступает ничему, буквально врос в лёгкие. Выходит наружу лишь вместе с цветами вишни. Ойкава Тоору всегда пахнет вишнёвым гелем для душа... Сугавара почувствовал это, когда случайно столкнулся с ним после одного из матчей. Тоору тогда глупо пошутил назвав тем самым прозвищем, которое ему дал — " мистер бодрячок" и помог подняться на ноги, как же отвратительно. Коуши не мистер бодрячок, ему самому необходима помощь. Он буквально разваливается, умирая, сгибается пополам и сбегает посреди тренировок, если приступ вновь случается. А потом снова врёт о том, что желудок проблемный. Команде, родителям, друзьям. Сугавара Коуши врёт всем вокруг - даже себе самому, возвращаясь в мир, где полностью здоров. ...а не Вишнёвое дерево у него из груди проростает.        В тот мир, где они всё ещё первогодки. Он, Дайчи, Адзумане. Где нет Ойкавы. Где шатен-связующий не мелькает в мыслях чаще, чем мысль о том, что нужно стараться больше. Иначе Кагеяма окончательно займёт его место. Даже на последнем году. Уже занял ведь. А ведь это наверное к лучшему... Коуши не приходится находиться близко с Ойкавой на матчах. Не приходится переживать, что вдруг приступ в очередной раз пронзит легкие. Ему нельзя заниматься спортом — это лишь ускоряет болезнь, а ведь костлявая смерть дышит уже совсем близко. Будто бы охватывает душу леденящим, пускающим по коже мурашки, дыханием. Сугавара и сам знает — нельзя. Но что такое это «нельзя», когда тебе осталось жалких два месяца. Хината говорит, что проберётся на вершину, что они все смогут это сделать. Национальные.       «жаль я не смогу этого увидеть. »        К тому времени, когда Карасуно будут в финале отборочных, если, конечно, будут, песочные часы Сугавары Коуши, считающие его жизнь, наконец остановятся. Последняя песчинка упадёт, ставя жирную точку в этой не столь долгой истории.        Даже сейчас Суга думает о Карасуно. Он часто о них думает, не чаще чем о Тоору, но всё же.. достаточно, чтобы они стали семьёй. Да, просто команда, да, просто друзья. Но нет... Они ведь... Они ведь семья. Не иначе. Он хватается за раковину, оставляя на ней кровавые разводы, и поднимается. Медленно — ноги совсем не держат, всё ещё дрожащее тело связующего. Если ему и суждено умереть от мерзких цветов вишни внутри, то Суга готов. Ну... Или почти. Если суждено закончить так, то он принимает реальность. Но до того времени, пока костлявая не схватит, не перекроет дыхание полностью и не утащит за собой — прямиком в ад — Сугавара Коуши будет жить. Пытаться существовать. Ради Карасуно. Ради своей семьи.       ...а ещё для одного конкретного шатена с Аобаджосай. Пусть тот даже не узнает.        Сугавара не планирует говорить ему, точно нет. Обременять своими такими ненужными и неуместными чувствами не будет. Это нормально — не любить взаимно. Никто не станет из жалости спасать тебя от смерти, если не любит. И Ойкава тоже не станет — так Коуши кажется. Возможно, Тоору будет винить себя за то, что его «мистер бодрячок», который совсем не его, а уж тем более не мистер бодрячок, умер. Отягощать не хочется. Если даже Дайчи не знает — никто не будет. Такую тайну доверять нельзя. Тем более семье. Тем, кто могут разделить боль с тобой. Умножить её у пару десятков раз, а потом забрать себе.        Коуши умывает лицо, прополаскивает горло, сплёвывая остатки цветов и выхаркивая кровь. Он стягивает с себя ту самую привычную для него светло-голубую футболку, которая явно велика, почти до колен, выбрасывая в корзину. Нужно будет отстирать до приезда родителей. Но ведь их не будет ещё около недели, так ведь? У них командировки. Правда важные дела. Он решает, что вытрет пол потом, когда хоть немного отойдёт от приступа. Его всё ещё трясёт... Натягивает другую футболку, которую просто ненавидит, но она единственная сейчас под рукой. Суга идёт на кухню, прихватывая оттуда колу и мороженое. Что же... У него ещё целый вечер для просмотров сопливых мелодрам, пусть он их и ненавидит.

***

      — Ива-чан, скажи, если допустим тебе нравится тот, кто пытается тебя избегать. Как ты поступишь? — Ойкава выдыхает, убирая с лица ту самую модельную, прекрасную улыбку, что так нравится девчонкам. Он потирает виски, устало прикрывая глаза. Тоору устал — школа и клуб отбирают последние силы, да и капитаном быть совершенно не просто. Он поворачивается на бок, лицом к Иваизуми, мирно лежащему с закрытыми глазами рядом на кровати. Они часто оставались друг у друга на ночь — года их дружбы пустили свои крепкие корни в отношениях двух парней.        Хаджиме хмурится, медленно открывая глаза. Он натыкается на усталое и такое сосредоточенное лицо Ойкавы и понимает, что это правда серьезно. Тоору никогда не интересовался чем-то «просто так» — этого не бывает. Значит нравится кто-то.       — ты ведь знаешь, чем это может кончиться? — Хаджиме хмурится, смыкая губы в тонкую полосу. Он говорит максимально тихо и шёпот этот еле слышный, но Ойкаве по вискам бьёт куда хуже чем оркестр, который только учится играть. Конечно он знает. Влюбленность, цветы в груди, боли, приступы, исхудание, ухудшение всего организма и смерть, как конечный итог.       — я знаю. Но не прошу опекать меня, я спрашиваю... — Ойкава сердится. Он никогда не злится на Хаджиме всерьез. Вот только сейчас он выглядит до ужаса раздражённым. Видимо устал, вот и на взводе... Так ещё и этот разговор. А Иваизуми не даёт договорить, перебивает на половине предложения       — я бы забыл. Я не хочу влюбляться. В нашем мире это слишком опасно. Если ты не уверен, влюблён ли ты - не высовывайся, не давай ложных надежд себе и ему. Если этот кто-то отдаляется намеренно, пытается скрыться, разве это не знак для отступлений? Ойкава... Возможно у него свои причины бежать, — у них ведь совершенно разные взгляды на мир. Ну да... Ойкава бороться будет, для любви, для своего счастья. А Иваизуми... Иваизуми расчётливый, он не любит риски. Он — не Ойкава. Но спросить его и вправду стоило. Тем более, возможно Тоору выйдет из тупика, в который сам себя мысленно завел.       — а может он просто боится? Может думает как ты и вечно бежит! Я могу столько всего сказать, придумать и опровергнуть твои слова. Но ни одной выдумке не будет подкреплений, делающих их хоть чуть реалестичнее, — Ойкава притягивает к себе плюшевого инопланетянина и обнимает. Да, да, капитан и лучшый связующий префектуры обнимает мягкие игрушки когда ему особенно плохо.       — кто он хоть? — а Иваизуми успешно игнорирует всё, что сейчас сказал Ойкава. Нет, ему не плевать. Он переживает. Очень сильно. Потому что, если этот Дуракава влюбится, то вероятность потерять его выше восьмидесяти процентов. Чаще всего любовь ведь невзаимна.       — второй Карасуно... Я не могу перестать о нём думать, ещё с того матча, где он ненадолго сменил Тобио-чана. Он будто бы нарочно уходит, даже не получается «случайно» столкнуться с ним. А когда видит меня, то идёт в другую сторону, наверное думает, что я не замечаю этого. Такой странный но такой... Я не знаю, Ива-чан, я не влюблён в него. Точнее... Не совсем. Я не чувствую бабочек в животе или чего-то вроде того. А ведь должен, правда? Я просто... Слишком много думаю о нём — о том, что было бы, если бы влюбился взаимно, о его волосах, глазах, этой милой родинке под левым глазом. Такое глупое и потерянное чувство. Ощущаю себя ребёнком, — ворчит Ойкава. Его слова приглушены, из-за того, что он утыкается лицом в ту самую игрушку. Глаза закрывает, зарываясь в неё носом. Это на самом деле ужасное чувство, будто бы тебя тянет к человеку, ты хочешь его узнать поближе, сблизиться! Засесть в мыслях и возможно даже в сердце, но в то же время не уверен... Нужно ли тебе это вообще. Не минутная ли слабость? Давать кому-то шансы, подходить до ужаса близко когда не уверен в своих же намерениях? Нет... Ойкава не станет. В этом мире подобные ошибки караются слишком жестоко. А нести на себе смерть светловолосого сеттера Карасуно не хочется. Ойкава попросту не сможет этого вынести. Загнётся под чувством вины и стыда. Мию-чан была прекрасной подругой, отличным соратником и слушателем. Она всегда давала классные советы, вытаскивала из самого тяжёлого дерьма. Её смерть ужасно сильно ударила по Ойкаве. Девушка была ему сестрой, даже ближе. Тем самым личным дневником, которому он ежедневно исповедовал самые тайные вещи, которые даже Иваизуми нельзя было рассказать. Тоору только начал отпускать её, не вспоминать, как однажды застал разорванное тело на полу гостиной её же квартиры. Ханахаки не эстетично. Оно отвратительно. Ужасно. До тошноты мерзко. Это не эстетика цветов и красивой картинки с присутствием крови. Это раздирающие изнутри стебли, адская боль которую не легко выдержать. Многие кончали самоубийством ещё до того, как подходили к последней стадии болезни. Ханахаки — это паразитические растения, прототипы настоящим, которые рвут кожу, мышцы. Оплетают кости и в конечном итоге прорастает на теле, полность забирая жизненную энергию из своего «донора» . Это страшно. Никто не хочет любить, влюбляться. Ойкава популярен, и на самом то деле его тревожит мысль, что возможно из-за него уже умирали. Возможно, Тоору смирился с мыслью, что его лучшая подруга умерла от невзаимной любви к одному парню, он ничего не мог для неё сделать. Возможно он правда смирился.. но вынести смерть кого-то ещё не сможет. И дело не в том, что Суга ему близок или что-то вроде того. Дело не в этом... Дело в психическом состоянии. А ведь это ещё не так страшно. Капитан Сейджо даже не задумывается, что сам может быть жертвой чёртовой болезни. Знает, что может. Но не задумывается. Поэтому нет... Поговорить с Сугаварой не лучшая идея. Точнее не так... Она совершенно ужасна.        Иваизуми знает Ойкаву слишком хорошо. Он буквально выучил каждое его движение и эмоцию, даже самую незаметную, что проскальзывает на лице. Тоору кажется стервозным, легкомысленным, даже высокомерным . Но нет, Ойкава думает о других всегда и никогда не беспокоится о себе. Он такой для всех, но не для Хаджиме. Для него это друг. Настоящий Ойкава, убитый внутри, с потухшими огоньками в глазах, которые может вызвать лишь волейбол — прекрасный капитан, знающий нужды команды. Он несильно ударяет его, таким образом возвращая в реальность, шутит, но сам же прекрасно знает, какой Ойкава настоящий. И знает - тот обижаться не будет. Хаджиме поддерживать не умеет, по крайней мере не так, как хотелось бы. Он как раз из типа людей похожих на больших плюшевых медведей, но таких неуклюжих. Вот и Иваизуми такой — большой, тёплый, хороший друг, которого время от времени переполняет ироничность и скептицизм. Он обычно больше слушает и поэтому выразить всё, о чём думает Иваизуми, получается не всегда.        — Сугавара? — он не ожидал такого откровения. Видел любого на месте предмета воздыханий капитана, но не серебряноволосого сеттера. Не Сугавару Коуши. Хаджиме проходится взглядом, замечая, как вздрагивает тело друга, что всё ещё прижимается к большой игрушке инопланетянина, — это неожиданно, Ойкава, — выдыхает, — подумай о том, что ты чувствуешь. Я ненавижу самокопание, но сейчас оно, кажется, нужно. Этот парень... Выглядит ранимым. Он улыбается, но глаза выдают по полной. Даже то, как он на Кагеяму смотрит. С грустью, вероятно чувствует себя выброшенным. Я наблюдал за Карасуно какое-то время. Суга довольно таки замкнут, если так подумать, раз никто в команде не замечает очевидных эмоций. Даже капитан их. Ну или делают вид...       — ты это прочёл по его глазах? Я... Не замечал подобного.       — правда? Тогда ты правда Дуракава, Тоору, — Иваизуми треплет его по мягким волосам, задумчиво перебирая пряди, — не забудь подумать о себе, — слишком серьезно выдает, — я переживаю. Правда. Если ты планируешь влюбляться, просчитай, какая вероятность взаимности. Я не хочу тебя терять, Дуракава. Я не могу помочь тебе с Сугой, не могу вмешиваться, но заставить выбросить из головы тоже не могу. Просто будь... Аккуратен. Это не то слово, которым стоит описывать происходящее, но оно близко. Будь аккуратен, не заставляй меня нервничать.       — обещаю, Ива-чан. Тебе не придется терять меня.       «наверное»       — я могу...?       — конечно ты можешь обнять меня, Дуракава, — обычно Иваизуми отталкивает его, не позволяет обнимать и касаться. Так как.. жутко ненавидит. Вот только Тоору тактильный маньяк и сейчас ему до ужаса плохо. Ойкава нуждается в тепле, поэтому Иваизуми сам обнимает его. Для них это нормально. Они просто друзья.

***

      Хинату снова чуть не стошнило. Он так нервничает каждый раз перед важным матчем, что даже жаль мелкого. Шоё, не смотря на дикое волнение, так возбужден. Нет, нет, не в том смысле. Он жаждет матча с Сейджо почти так же, как и матча с Шиторидзавой. Буквально горит весь, светится подобно солнцу. Заряжает своим «излучением» всех вокруг. Похоже тут нет никого, кто бы не был наслышан о том самом десятом из Карасуно. Падшие вороны, что возвращаются королями.       — Дайчи-сан, Кагеяма будет в порядке?— Нишиноя подходит к Дайчи, что так задумчиво пялится в стену. Похоже он один не чувствует волнения из-за предстоящего матча. Точнее чувствует... Но сейчас слишком поглощён чем-то своим. Ноя склоняет голову на бок, пристально осматривая эмоции, что не так сильно и четко выражены сейчас, на лице их капитана. — я хотел спросить у тренера Укая, но тот куда-то пропал, как и Шимидзу-семпай...       — Я не знаю, что должен ответить. Кагеяма расстроен тем, что не сможет играть, — он бросает быстрый взгляд на сеттера, которого буквально бросает в дрожь. Кажется это впервые, когда он так сильно волнуется, — точнее, тренер Укай сказал, что он сыграет, но как только ему станет хуже или что-то произойдёт — он сразу уйдёт на скамью. Ты же знаешь, как Кагеяма ненавидит, это чувство — быть на скамье, не на поле.       — ему стоит отдохнуть. Мы можем... Попробовать справиться без него. Его мышцы травмированы, и ещё не восстановились полностью. Разрешать ему играть — полное безрассудство! Кагеяме-чану может стать хуже...       — я знаю, Укай-сан тоже. Но разве ему возможно что либо сказать? Так ещё и Хината встал на сторону Тобио-чана. Я волнуюсь о Кагеяме больше чем о предстоящем матче. Он последний для меня, я ведь больше не смогу играть. Но не смотря на это... В груди щемит. Вы все для меня куда ближе обычных друзей. Вы — моя семья, опора, люди, что дают силу жить. Так ещё и Суга-сан... Ведёт себя странно. Он никогда не был настолько тихим. Возможно это из-за Сейджо, но чёрт возьми, мы все на взводе. Будто бы на пороховой бочке сидим, рискуя взлететь на воздух в любой момент.       — что же, как и ожидалось, Шиторидзава вышли из своего полуфинала победителями, — на удивление спокойный Танака будто бы врывается в разговор. Хоть это и к лучшему. Дайчи и Ноя ведь даже не знают, каким образом продолжить беседу. Зашли в тот самый мерзкий тупик разговора, вроде хочется добавить ещё что-то, но вот слова не лезут, будто бы кто-то звук отключил. Хотя... Оба понимают и без слов. Карасуно сегодня слишком молчаливы. Не считая Хинату, конечно же. Тот лишь носится как ошпаренный и икает по какой-то непонятной причине.

***

      Свисток, команды приветствуют друг друга. Сугавара, стоя справа от Дайчи, поглядывает на Тоору, что пожимает руку их капитану. Ойкава тоже смотрит, прямо на светловолосого. Наверное это не вежливо по отношению к Дайчи, но чёрт возьми. Это кажется невозможным, отвести глаза от сероволосого сеттера. Тоору будто бы разбивается в какие-то нездоровые искры в его глазах, тонет в карем океане без шанса выбраться на поверхность. Да он и не против. Они стоят так, гипнотизируя друг друга всего пару секунд, но обоим кажется, что прошла целая вечность. Дайчи не по себе от этого. Обычно внимательный к мелочам капитан ловит себя на мысли, что вовсе и не знает настоящего Сугавару Коуши, тот слишком сильно изменился в последнее время. Может быть он всегда оставался таким, просто Савамура не замечал. Ловит себя на мысли, что не знает, что творится в жизни друга за пределами школы. В любом случае, эти взгляды, дарованные друг другу, необычны. В них слишком мало смысла, чтобы не заметить его, но в то же время — очень много, чтобы понять. Даже сами Ойкава с Сугой не до конца понимают, что творится в их головах, не говоря уже об этом странном взгляде. Коуши первым не выдерживает, переводя взгляд на Мацукаву, что стоит прямо перед ним. Ему вдруг поплохело. Голова кружится и Суга чувствует, как рвотные позывы просятся наружу. А ведь это просто цветы, просто приступ. И тот молится всем богам, только бы он не начался. Лишь бы легкое удушье в районе шеи и грудной клетки поскорее прекратилось. По прогнозам врачей, время уже почти вышло, и каждый момент, каждая секунда может стать последней в его жизни. А тут ещё так не вовремя Тоору стоит всего в одном метре от Коуши. Вытяни руку да коснись его. И это пугает. Потому что... Потому что Ойкава не должен быть свидетелем. Ох, если бы он только знал... Он не сильно оттягивает ворот своей футболки дабы хоть немного вдохнуть поглубже. Ему трудно, Сугавара задыхается. На глотку снова давят цветы, заставляют почти что перестать дышать, что уж говорить — он не может произнести ни единого слова — на связки давит особенно крупный цветок. Тоору проводит его обеспокоенным взглядом до конца поля. Чуть не спотыкается, возвращаясь на заднюю линию, но Иваизуми ловит его, не позволяя поцеловаться с полом.       — ты ужасно напряжён, что с тобой?       — Ива-чан, я просто взволнован игрой! — Ойкава часто говорит о себе. И знает, что иногда даже Хаджиме надоедает его слушать. Тем более если это чувства. В плане любви. Матч конечно важен, до ужаса важен. Вот только из головы не выходит состояние второго номера Карасуно. Или Ойкава снова накручивает себя? Похоже, что накручивает, раз противники ещё не спросили мистера Бодрячка, всё ли с ним в порядке. Видимо, для Сугавары это нормальное состояние, Тоору же не видит Мистера Бодрячка ежедневно, в отличии от его товарищей по команде. Даже завидует немного. Ладно, вру. Очень завидует.       — а мне кажется ты пялишься, — Иваизуми тычет его локтем в бок, занимая свою позицию на поле. Ойкава лишь молчит на это — сейчас пытается сосредоточиться на игре. Он — связующий. Опора. Если он будет не собран — команде не победить. Некома верно говорили, что Кенма мозг и сердце команды. Ойкава для Сейджо жизненный аппарат, он словно тот орган, что качает кровь, гонит жидкость по организму, делает его живым, как и Тоору, бодря всех своих товарищей. Странное сравнение, но всё же. Он ведь мозг, много стратегий проходят через него. И думать сейчас о своих чувствах и о втором Карасуно — самый худший вариант.       Кагеяма играет неплохо, его недавняя травма, полученная на одной из тренировок, почти что не ощущается в игре. Но только в игре. Сам Тобио, сцепив зубы, пытается не взвыть от боли. Потому что плохо. Ужасно плохо. Первая партия почти за ними. 23:21 ещё один и будет матчпоинт. Кагеяма решает, что провести их с Хинатой быструю — будет лучшим исходом. Отдаёт пас рыжику, который, словно вороненок, тут же взлетает над землёй. Кажется, будто бы у него за спиной вот-вот расправятся чёрные крылья могучего ворона. Вот только мяч летит криво, Тобио чувствует, как в голове кружится, и он падает. В прямом смысле. Мяч до Хинаты не долетает. Кагеяма опускается на одно колено, пытаясь хоть как-то удержать равновесие. Не выходит, он жмурится, пытаясь держать себя в сознании. Болит. Сильное переутомление и боли. Конечно, это ведь матч с Ойкавой. Кагеяма не мог ему уступить. Звучит свисток и объявляют о тайм ауте. Кейшин просит Эношиту и Нарито отвести его в медпункт. Те лишь кивают ему и почти что отталкивают мечащегося к Тобио рыжика. Тот только что-то недовольно бурчит и возвращается на площадку. Шестой и восьмой Карасуно подхватывают Тобио под руки, помогая удерживать равновесие, Кагеяма едва ступает на больную ногу, но каждое движение импульсом боли отдаётся по всему телу, словно сковывая его. Вот только Тобио был слишком увлечён внутренней борьбой что бы видеть, как сильно он запустил себя. Попытки стать лучше всегда были и останутся похвальными, но забывать о своем пределе категорически нельзя. Испугались все: не только Карасуно, зрители, даже Сейджо. Ойкава сразу же обеспокоенно подошёл к Тобио. Он был одним из первых, потому что был ближе всех в нему, их разделяло расстояние чуть меньше метра. Тоору понимает, что сам когда-то так себя доводил. Пока не понял — это ведь далеко не лучшая практика. Ты теряешь больше, чем получаешь от таких тренировок, но в итоге получаешь столь серьезные травмы. Ойкава не был хорошим семпаем для этого воронёнка, никогда не проявлял ничего хорошего по отношению к нему и, казалось, что и вовсе ненавидел. Лишь только Иваизуми знал, как сильно Ойкава корил себя за все те действия по отношению к Тобио, которые не стоило совершать. Тоору вспыльчив, но саморазрушения в нём куда больше. За каждой агрессивной вспышкой следуют часы самокопания и уничтожения.       Принудительная замена связующего Карасуно немного выбивает команду из игры. Все ещё потрясены тем случаем, который произошел с Кагеямой только что. И можно быть совершенно уверенным... Каждый тут чувствует свою вину. Каждый думает о том, что его стоило отговорить, пусть и пытались не раз, пусть он упрямился, стоило быть строже с ним, не позволять так поступать со своим организмом и телом. Команда поджимает губы переглядываясь нечитаемыми взглядами. А Тоору? Тоору глаз не сводит с пепельноволосого. Наблюдает как Укай подзывает того к себе , что-то говорит, видит раздражение на лице связующего и ловит себя на мысли, что никогда прежде не видел его злым. Вообще, если так подумать, он и вовсе не знает этого парня. Не признаёт влюблённость свою, ибо это не любовь вовсе. Наверное... Замену фиксируют, Коуши тоже не выглядит особо радостным. Но он улыбается, так ослепительно и ярко, как только он умеет. Есть что-то обворожительное в улыбке Сугавары, что-то такое тёплое и родное, что способно согреть даже самое ледяное сердце.       — ребят, Кагеяма-чан не хотел бы, что бы мы проиграли только из-за переживаний о нём. Соберитесь, — он выглядит расслабленным, ослабляет напряжение и других. Вот только жилка на шее пульсирует, выдаёт настоящее настроение и состояние сеттера. Коуши не хотел выходить сюда, даже думал о позорном побеге. Ему не стало легче, всё так же в груди давит, всё так же в горле шкребёт. Всё так же болит... Сердце, тело и душа. Он говорит ещё пару мотивирующих фраз, лишь бы поднять командный дух. На то он и... Мистер бодрячок. Коуши пытается не оборачиваться лицом к сетке. Он чувствует на себе две пары глаз. Они будто бы прожигают до глубочайших дыр. И если Тоору всё ещё копается в себе, то Иваизуми понимает, что что-то не так. Снова подача Сейджо, Нишиноя принимает неточно, Аобаджосай получают отличный шансболл, капитан не позволяет мячу коснуться пола, возвращает в игру, отдавая его их связующему, надёжному человеку. Суга не может провести быструю, как у того странного дуэта, состоящего из рыжика и короля, аура которого по прежнему черна. Они проводят одновременную атаку, Коуши отдаёт мяч на заднюю линию, откуда Адзумане уже пробивает, и Сейджо не могут ничего сделать — мяч летит на землю, даруя вздымающимся воронам, что так гордо расправляют крылья на пути к вершине, тот самый балл. 24:22. Матч поинт Карасуно. По идее сейчас должна быть подача Тсукишимы, который на удивление, или не очень, ещё ни слова не проронил. Даже ни одной колкой, язвительной и острой фразы не вылетело из его рта. По идее, так и должно было быть, если бы Иваизуми резко не крикнул о тайм ауте. Судья непонимающе смотрит, но всё же выполняя столь своеобразную просьбу, ведь игроки не просят тайм ауты. Тем более Хаджиме. Только сейчас Тоору, стоящий на дальней линии, отрывает ошеломлённый взгляд от друга и видит то, что предпочёл бы не видеть. Изо рта связующего Карасуно пошла кровь. Чёрт возьми кровь. Сугавара пальцами впивается в сетку, прикрывая ладонью рот. Хаджиме заметил, знал, что что-то должно случиться. Именно в тот момент. Дайчи тоже отводит взгляд на их сеттера, пугается не на шутку, подбегая к откровённо трясущемуся Сугаваре. Он буквально заходится в кашле, пытаясь держать цветы в себе. Все сильнее зажимает собственный рот рукой. Не выходит. Лепестки падают, окровавлены алым, на пол, капли, разбиваются об деревянное покрытие. Тоору оказывается рядом с Коуши быстрее Дайчи, быстрее Асахи и даже Хинаты — быстрее всех из Карасуно. Капитан не помнит, чтобы слышал такой писк в ушах уже давно, их будто бы заложило. Он просто сорвался с места и, спотыкаясь, побежал к парню, чуть не сгибающимуся пополам . Сердце уходит в пятки тогда, когда он видит на окровавленных ладонях лепестки цветов вишни. Ойкава касается его плеча в тот момент, когда ноги Коуши уже совсем прекращают держать. Капитан Сейджо реагирует мгновенно, подхватывая свою первую любовь под руки, и аккуратно помогает опуститься на пол.       — скорую! Вызовите скорую! — Тоору кричит. На самом деле это выглядит до ужаса глупо, он понимает, что да, её уже точно вызвали. Возможно даже с разных номеров успели позвонить. Ойкава чувствует, что ему самому тошно от одного вида. От того, какие вещи любовь иногда творит с людьми. Вот от этого Иваизуми остерегал. Вот почему молил не влюбляться. А ведь Ойкава вспоминает Мию-чан. То, в каком состоянии застал её. Смотря сейчас на Сугавару, он не может сглотнуть тяжёлый ком, вставший поперек горла. Коуши с каждой секундой становится хуже, его тело трясёт, а из глаз невольно полились слёзы. Они текут по щекам вниз, застилают взор сеттера, не позволяют смотреть на Ойкаву сейчас, мешают. Он ведь сейчас рядом и так близко, шепчет что-то о том, что всё будет хорошо, что врачи скоро будут и спасут его, даже если это и обычный приступ. Никто из них не знал ничего, никто не сталкивался с ханахаки в такой близости. А те, кто сталкивались — не могли помочь, этот приступ был явно намного сильнее обычного. Коуши просто благодарен, благодарен Карасуно за то, что показали, как нужно жить, благодарен Ойкаве, что помог открыть в себе столь прекрасное чувство, как любовь. Пусть и такой ценой. Коуши улыбается, выплёвывая очередной бутон, перепачканный красным.       — спасибо вам всем. За всё, — и снова этот кашель. Как бы Ойкаве хотелось оглохнуть, чтобы не слышать всхлипы и этот кашель. Как бы он хотел ослепнуть... Лишь бы не видеть сейчас Сугавару. Не хотелось осознавать, что тот влюблён безответно в кого-то. И этот кто-то довёл его до такого состояния. Заставил страдать и умирать. Ойкава уверен — Суга умирает сейчас.       — прекрати. Прекрати так говорить, будто прощаешься, — голос предательски дрожит. Скорая так долго едет, или же это просто время тянется невероятно медленно. Его руки трясутся, и Тоору чувствует, чувствует, что слёзы уже подкатывают к глазам, —ты не можешь умереть. Не сейчас. Не можешь... Слышишь?! Ты меня слышишь? — а Сугавары слышит, болью всесторонней давится, но слышит. —я... блять люблю тебя. Так что не смей умирать. Не смей меня оставлять в этом мире, — Ойкава не мог заболеть, потому что сам себе не признавался. Не признавая, что любит Сугавару Коуши. Да вот только сейчас, сидя на коленях рядом с ним, удерживая за плечи, чтобы тот не потерял сознание, только сейчас Тоору правда понимает. Насколько же сильно он боится потерять его. Остаться без тёплой улыбки, пусть и не ему адресованной, без милого сеттера с не менее милой родинкой под левым глазом. Без Сугавары Коуши.       Шатен мутно помнит выражение лица его любви. Это было что-то между полнейшим шоком и непониманием. Такое чувство, будто бы Сугаваре казалось, что это всё шутка и сейчас об этом скажут. Но нет. Ойкава говорил серьезно, смотрел со слезами на глазах и молил не уходить. А самое худшее — сероволосый не мог даже слова сказать. Цветы застряли в глотке... Тот самый момент прервали врачи, ворвавшиеся на площадку.       Ойкава слишком смутно помнит то, что было дальше. Но сейчас он сидит перед операционной палатой, оттягивая и до боли сжимая длинные пряди волос. Рядом с ним почти вся старшая Карасуно, Ива-чан, нет только родителей или кого-то из семьи. Ах точно... Они снова в отъезде. Дайчи хлопает его по плечу, прося не переживать. Не переживать. Конечно не переживать. Самого аж трясёт от волнения за жизнь лучшего друга. Врач задумчиво подходит к ним, вчитываясь в бумаги. И Тоору срывается с места , поднимается на ноги, смотря на него.       — он жив, — первое — облегчение, пришедшее с этой фразой. Будто бы камень, размером с айсберг, о который Титаник разбился и ушёл на дно. Второе — осознание. О боже, Коуши правда жив, — ханахаки нельзя удалить, если корни паразитов находятся внутри. Появление это болезни всё ещё неизвестно. Паразиты исчезают и появляются сами по себе. Мы не хотели оперировать — это бесполезно, но тот молодой человек, — он кивнул в сторону Иваизуми. Он, Тоору и Дайчи поехали вместе со скорой. Дайчи и Тоору, ну тут понятно, почему. А Иваизуми... Иваизуми не мог кинуть друга. Он не хотел, чтобы это повторилось. Мию-чан ведь из-за него умерла, потому что Хаджиме ничего не предпринял. Знал и не помог, потому что не смог полюбить. — он не должен винить себя в подобном, но всё же... сказал, что чувства в последний момент оказались взаимными и корней уже нет. И мы можем... Попробовать прооперировать и вытащить остатки паразитического растения. Этот приступ должен был стать последним, но чудеса ведь и вправду случаются, — доктор говорит ещё что-то, но Ойкава уже не слушает. Хаджиме знал? Почему он сам не заметил? Получается ведь, что Сугавара был влюблен в него самого, любил его. Никого другого. Но как..так? У Тоору так много вопросов, на которые, как назло, нет ни единого ответа. И потом, он обязательно завалит ими своего любимого Иваизуми. Тот наверняка пошлёт его, но это не сейчас. Сейчас он спрашивает, в какую палату переведут его Сугу. Ему разрешают остаться на ночь, пусть последствием стала чуть ли не драка со всем волейбольный клубом Карасуно. Потому что... Потому что они все переживали. И все хотели поддержать морально, даже если парень ещё без сознания. Но всё же Ойкаве удалось «отвоевать» себе место рядом с больничной койкой. Коу-чан выглядит таким белым, его кожа сливается с тусклым цветом простыни. Тоору думает, что когда тот очнётся, то он обязательно заключит Коуши в свои объятия, чтобы кожа приобрела хоть какой-то румянец и тот уже не был похож на белого призрака. Заключит и не отпустит больше никогда. Он всю ночь держит его за руку. Поза неудобная, шея наверняка затечёт, но плевать. Сейчас уж точно.       А на утро, когда Коуши открывает глаза, он улыбается нежно спящему на стуле и положившему ему на койку голову Ойкаве.       — я так люблю тебя... Ох чёрт. Кажется, это не такая уж проигрышная игра. Люблю до луны и обратно... — он перебирает мягкие прядки по-прежнему пахнущие вишней и всё так же улыбается. Насколько позволяет его состояние. У них наверняка всё будет хорошо. А Ойкава ещё успеет отругать Сугавару за то, какой он всё таки бука.

"Дурак ты, Коу-чан. Ты должен был сказать мне сразу! "

      А тот ведь только отведёт взгляд и пробурчит, что не хотел обременять, но это потом. Сейчас им обоим ещё стоит узнать друг друга ближе и привыкнуть к тому, что они как-никак теперь пара и их любовь взаимна..

end of the beginning.