По медвежьему следу

После недолгих споров гномы отпустили пони, и те веселой рысцой потрусили назад к дому, а отряд храбрецов ступил под зеленые своды Лихолесья. Беорн мог возвращаться — он сделал для отряда Торина много больше, чем обязывал обычный долг гостеприимства. Однако незваные гости разворошили не только солому. Давно уже Беорн не пускал никого на порог, давно не выходил из дому по иной надобности, нежели хозяйственные дела да оборона окрестностей от орочьего разбоя. И у границ Лихолесья не оказывался он очень давно, обходя стороной древний могучий лес. Воля случая вновь привела его в эти края, и огромный медведь не мог сдвинуться с места, словно зачарованный лесным волшебством. Беорн перекинулся, вышел на дорогу и остановился, глядя, как солнце пронизывает высокие кроны на опушке. Когда-то на этой дороге не успевали стираться медвежьи следы. Ему хватало суток, чтобы пройти лесной чащей и увидеть чертог над рекой, услышать звонкие песни эльфов, вступить в тронный зал… Тень пробежала по листве — порыв холодного ветра налетел внезапно, как стая варгов. Беорн вернулся в медвежий облик и поспешил к дому. Его ждали дела. Но, выдаивая коз, ломая соты и накрывая полотенцами свежие караваи, он не переставал вспоминать — краем памяти, словно случайно — давние, давние годы…

* * *

Медвежья шкура лоснилась, будто шелк, а волосы человека были гладкими и черными, без единой серебряной нити. Юный, как весенняя земля, Беорн не ведал ни забот, ни печали. Плоть от плоти Средиземья, он считал тот небольшой уголок, где жил, своей вотчиной: от Серых гор до Бурых равнин, от Эребора до Мглистых гор. Но в частых странствиях заходил он и дальше, добирался до Драконьих пустошей, до степей Рохана, а однажды забрел на северо-восток Лихолесья, к эльфийской обители. Существа эти были чужды ему — как чужд человеку разум рыбы или камня. Но лесной король, представший перед ним в самом сердце чащи, поразил оборотня, словно серебряный клинок. Трандуил что-то говорил, спрашивал, рассказывал — Беорн ничего не слышал, будто ласковые паучьи тенета оплели его. Сердце его было потеряно в этой чаще и никогда уже не могло быть возвращено. Трандуил понял это — но не засмеялся, не бросил презрительного взгляда. «Будь моим гостем», — сказал он, и это Беорн услышал и пошел следом, понимая, что так же покорно пошел бы и в огонь. Огонь не заставил себя долго ждать — вскоре Беорн вновь оказался в Драконьей пустоши, заслышав, что гномы вышли на битву с огнедышащими созданиями Моргота. Тогда он каждую битву считал своей, звериная сила кипела в нем и требовала выхода. Но против дракона была бессильна и медвежья мощь. В узком проходе между двух скал готовился Беорн принять свой последний бой, когда появился Трандуил, и эльфийская магия схлестнулась с драконьим огнем. Воочию увидел тогда Беорн силу и мощь эльфов. Окутанный голубоватым сиянием, лесной король был подобен звезде Морвинион, и не было в подлунном мире никого прекрасней. Но когда дракон отступил, а гномы кинулись в погоню, Трандуил упал на колени, и подоспевший Беорн увидел, что лицо его оплывает, опаленное страшнейшим на свете пламенем. На медвежьей спине донес он Трандуила до лесного дворца и, подобно верному псу, не отходил от дверей его покоев, пока однажды лекарь-эльф не кивнул благосклонно. Тогда он кинулся к постели, протянул руку и замер, не смея коснуться и поныне прекрасного лица. И тогда Трандуил взял его запястье и приложил ладонь к изувеченной щеке. И не отпускал еще долго. — Как ты нашел меня там? — спросил Беорн на рассвете. — Как ты отыскал меня на пустошах? — По медвежьему следу, — ответил Трандуил. Об остальном Беорн не спрашивал.

* * *

И еще о многом вспомнил он в тот вечер после ухода гномов. Об июльских полянах в ночной росе, о высоких кострах и высоких звездах августа, о первом инее на пожухлой траве и первом холоде во взгляде Трандуила. Все чаще тот отлучался по неотложным делам, все реже находил время для встреч, и однажды, проходя по мосту над Лесной рекой, Беорн понял, что во дворце его никто не ждет. Не постучавшись в ворота, он повернул назад, и Лихолесье перестало для него существовать, словно за плотной чащей не скрывалось ничего, кроме пустоты. Но гномы вынудили его рассказывать о Мен-и-Наугрим, о Зачарованной реке, об Эреборе и об эльфах — и Беорн больше не мог делать вид, что ничего этого нет и никогда не было. И в ночь великой битвы он чутко прислушивался к звону мечей и крикам раненых, и когда орочьий рев ликующе сорвался к звездам, ринулся в сражение, не обращая внимания на удары мечей и острые стрелы. Орки бежали перед его яростью, не зная, что ярость эта была отчаянием. Прошлое не могло вернуться, а настоящее не выстояло под напором воспоминаний. Вынеся Торина из битвы, Беорн ушел, не оглядываясь. Его помощь была больше не нужна, и он почувствовал, как наваливается усталость и кровоточат раны, напоминая, что и оборотни не вечны. Заботливый уход и правильное лечение сделали свое дело — раны быстро затягивались. Беорн старался ни о чем не думать. Его дом был его миром, а то, что осталось за порогом, не имело значения и не имело больше власти над ним. За кружкой сладкого меда он старался думать лишь о том, куда вынести ульи следующей весной и каков будет урожай яблок. Плотно закрытые ставни скрывали звезды, а пресноватый привкус в меду можно было списать на дождливое лето. Он менял повязки, когда услышал шаги. Никто другой не услышал бы их, но медвежье ухо не могло ошибиться. — Я не звал тебя, — сказал он, когда Трандуил появился на пороге. — А я не ждал тебя в битве, — ответил Трандуил. — Прости. Я не знал твоего сердца. Беорн хотел прогнать его, но он тоже не знал своего сердца, давным-давно потерянного в лихолесской чаще. Мед в этот вечер не казался пресным, и звезды за окном сияли так ярко, словно в ночь пробуждения над Куивиэненом. — Как ты нашел меня? — спросил Беорн под утро, когда сумеречный свет уже позволял отличить опаленную драконом щеку от той, что осталась нетронутой. — Ты ведь не знал, где я живу. — По медвежьему следу, — ответил Трандуил. Он коснулся пальцами плеча Беорна и нахмурился. — Раны растревожились. — Ничего, — сказал Беорн. — Заживут.