Клещи

      Деревня почти не изменилась, разве что в живописной долине у берёзовой рощи новые дома выросли. Три миниатюрных замка с башенками. Четвёртый такой Алинка ещё в детстве застала. Он с другой стороны деревни был, там, где речушка текла.       — Буржуи, — ворчала тогда бабушка. — Понастроили. Теперь и к реке не подойдëшь — вокруг чапать.       Алинка хоть плавать ещё и не умела, но, заразившись общим деревенским недовольством, тоже поглядывала неодобрительно.       Теперь Алинке девятнадцать, а на вид и не скажешь. Малорослая и худенькая, как тростинка. Деревенские девахи — кровь с молоком, а она как ребёнок. Не красится, носит дурацкие сарафаны, что ещё больше её фигуру скрывают. Кожа белая, руки тонкие, а волосы подстрижены до плеч и концы внутрь чудно заворачиваются. За версту видно, что не местная. Вроде всё то же: руки-ноги-голова… а вроде и нет. А ещё Алинка молчаливая и улыбчивая. Дома у неё голос повышать не принято, зато иногда весь день по-английски или по-французски между собой говорят. Так бабушка перед соседями хвалилась. Сама же бабуля, хоть и вышла в своё время замуж за столичного парня, городской толком не заделалась, а после смерти мужа большую часть года в деревне проводила. А дочь с внучкой сюда и не заманить. Маленькую Алинку ещё привозили, а потом перестали. Она уже и забыла, как была здесь в детстве.       Алинка приехала вчера, и сразу следом гости просочились — не дали даже поздороваться с бабушкой толком. На террасе сразу шумно стало. Девушку бесцеремонно осмотрели, одобрили, хотя некоторые про себя и покривились. И стол быстро собрали. Алинка сидела с бабушкой во главе стола и смотрела на гору варёной картошки, кислой капусты, на селëдку и толстые ломти докторской колбасы. За столом гомонили, перебивая друг друга, а особенно соседка Серафима старалась.       — Не стыдно? — весело спросила она девушку. — Сто лет у бабушки не была. Небось по заграницам всё? Чего там в этой загранице, чего у нас нету?       Алинка смущëнно опустила глаза, а бабушка заступилась:       — Ну чего говоришь-то! Мы зимой же видимся. А Алечка слабенькая — ей морской воздух нужен.       — Тоже мне лекарство, — захохотала Серафима. — В огороде поработай — все болячки враз пройдут. Ты гоняй её побольше, Карповна, она и выздоровеет. Вот у Никишиных Натка — вот это девка! Красавица!       — Ну, разошлась, — осадила бабушка. — Не нравится, так иди домой.       Серафима тут же сунула в рот огурец.       — А я чё? А я ничё… Хорошая девка, небось отличница, а? По глазам вижу, что отличница. Только худая. Ты, Карповна, корми её лучше.       И вывалила в тарелку Алинки половину селëдки.

***

      Никишина Натка и её подруга на следующий день во всей красе объявились. Мимо Алинкиного забора ходили и всё в сторону дома глазки скашивали. Натка — глаз не оторвать! Грудастая и задастая, а в стане узкая, как песочные часы. Выбеленные волосы спиралями завиты и по спине водопадом струятся. А подружка её, Ольга, рыжая, что глазам смотреть больно, и тоже волосатая до самой попы. Алинку увидели, тут же зашушукались, зашлись смехом и гордо почапали по своим делам. Расслабились. Городская фитюлька им и в подмётки не годилась.       Алинка по саду гуляла и читала под березами.       — Умная, что ли, самая? — звонко спрашивала через забор Серафима. — Кто тут читает-то? Вот тебе лес, вот тебе речка! А она в книжке сидит! Вот Олежка мой приедет — он тебе всю красоту покажет.       Алинка ходила и в лес, и в овраг, где щавель рвала и дикую клубнику. Однажды пошла на гороховое поле, за деревню, потому что, по словам бабушки, все дачники туда с телефонами бегали, у кого антенны нет. Но в поле васильков оказалось столько, что Алинка забыла, зачем пришла. Руками всплеснула и полезла собирать. Выбралась через полчаса с охапкой цветов — глаза счастливые. Так и шла, счастливая, прижимая цветы к груди, пока не услышала рёв мотоцикла позади. Алинка проворно к обочине отскочила, а старенькая «ямаха», пронесясь мимо, лихо развернулась и встала перед ней, так что Алинка от неожиданности взвизгнула. На «ямахе» сидел темноволосый парень в обрезанных джинсах, и глаза его были весёлые и хитрые.       — Горох пиздишь?       Алинка растерянно прижала букет к груди.       — Я? Нет… Я цветы собирала.       — Да зна-а-аем! Шибко не жри, а то будешь всю ночь на кровати подскакивать.       Алинка хотела спросить почему, и вдруг покраснела так, что уши запылали. Парень загоготал.       — Как делишки-то, нравится тебе тут? — И, дождавшись неуверенного кивка, продолжил: — Ну то-то! А чего белая такая, шла бы загорать. И чего одна тут?       — Я гуляла. Извините, мне домой надо.       — Садись, отвезу. Я Олег, кстати.       У Алинки глаза уже были как пятаки, даже назваться забыла. Попятилась и головой замотала, а парень нахохлился — видать, к отказам не привык.       — Садись, говорю. Гуляет она. Гуляла тут одна… А случится чего? Здесь всякие ездят.       Алинка хотела сказать, что, кроме мотоцикла, тут ни одна живая душа не появилась, но струсила и промолчала. Такие парни её пугали, и она стояла как вкопанная, лихорадочно сжимая цветы и не замечая, что мнёт и ломает хрупкие стебли. Олег тем временем оттолкнулся ногой, чуть сдал назад, подъезжая вплотную, и Алинке ничего не осталось, как сесть позади. Чернявый красавец газанул так, что она вскрикнула, и рванул с места. До Алинкиного дома при такой езде было минуты две, но «ямаха» неожиданно свернула влево и погнала по колее. Алинка перепугалась до смерти и не знала, что страшнее: то ли то, что её завезут неизвестно куда, то ли то, что они не доедут вообще и окажутся в канаве с переломанными шеями.       Обошлось. Олег просто полихачил, прокатив её вокруг деревни, и доставил к дому в целости и сохранности. Когда растрëпанная Алинка слезала с «ямахи», руки у неё дрожали, а задравшееся платье скомкалось между ног, но она и не заметила. Метнулась к дому, но Олег за руку схватил.       — Поехали завтра в центр? Чего тут киснуть? В кино сходим.       — Нет, спасибо.       — Да чего ты, блин, — вскинулся он. — Сожру, что ли? Короче. Завтра заеду.       — Не отцепится, — засмеялась бабушка, когда Алинка с ошалелыми глазами ввалилась в дом и упала на стул. — Это Олег — Серафимин внук. Он в Рудково живёт, а про тебя Симка небось уже сообщила. Он отслужил только что, теперь в столицу рвётся — прям шальной. Заждались его там, как же. Готовься — охмурять будет.       — Он сказал, что завтра… Я не поеду.       — Да понятное дело. Пошлëм куда подальше, не бойся. Я сама пошлю — тебя он точно не поймёт. Он с Наткой Никишиной тут все кусты переметил, а до неё с Абрамушкиной девкой, как её… А теперь сообразили, черти! Тут ему что? — рассуждала бабушка сама с собой. — Ни работы, ничего. Вон, Витька у буржуев ремонт сделал, так его в город сманили. Он рукастый, нигде не пропадёт. А этот, придурочный, только на железке своей гоняет. Вот Симка и старается пристроить. Сейчас чайку попьём, — без перехода сообщила она. — Сбегай мяты нарви или смородинного листа.       Алинка с мятой любила, но мята у забора росла, а там, через забор, Серафима в огурцах сидела, будто караулила.       — Капусту, что ли, ешь, титек-то нет совсем! — визгливо хохотала она утром, когда после завтрака Алинка с бабушкой на лавочке вышли посидеть. — Карповна! Чего не кормишь её?       Нет, встречаться с соседкой, а по совместительству ещё и Олеговой родственницей, ей не хотелось. Смородина же росла прямо у крыльца, и Алинка торопливо оборвала несколько листочков.       На свидание она, разумеется, не пошла. Гонять кавалера вышла бабушка и, вернувшись, покачала головой.       — Сердитый. Ещё приедет.       Бабушка права оказалась, и Алинка в этом на следующий день убедилась, когда за забором красное пятно мелькнуло. Сначала решила, что ей показалось, но, выглянув, лишь вздохнула — вчерашний парень на траве валялся, и конь его железный рядом.       — Долго спишь, принцесса, — хрипло сказал Олег. — Жду, жду. Поехали купаться.       — Спасибо, я не хочу.       — Спасибо да пожалуйста, — набычился он. — Чего как заведëнная? Я три часа тут сижу.       Голос хриплый, будто простуженный, и полон обиды. И Алинке вдруг жалко его стало. Надо сходить и поговорить спокойно. Про Милана сказать и вообще. Не дурак же этот Олег, должен понять. На мотоцикл садиться Алинка категорически отказалась, отчего Олег расстроился — хотел, наверное, ещё покрасоваться перед девушкой. Но уговаривать не стал.       На речке отдыхали дети всех возрастов, дачники, а чуть позади трактор и два похмельных тракториста в трусах и с пивом. До пояса чëрные от загара, а ноги белые, аж в синеву. Алинка захихикала. Тут же Натка Никишина с рыжей подружкой. Купальники крошечные, все прелести наружу и ноги от ушей. И мужики, и дачники, и мальчишки постарше заглядывались, а Олег — ноль внимания. Взял Алинку под руку, и они у самой воды устроились.       Ей было скучно. Слушала его анекдоты, ëжась от особо заковыристых оборотов, и непонятные истории про неизвестных людей. Попытки вставить хоть слово успехом не увенчались. Купаться в мутной воде тоже не хотелось. Один раз рыжая Ольга подошла и поинтересовалась, отчего Олежки вчера в клубе не было.       — Занят был, — отвернулся он.       Рыжая фыркнула и вернулась к Натке, пройдясь испачканной в песке ступнëй по Алинкиному сарафану. Тоскливые и злые глаза Натки Алинке хорошо было видно.       — Ты встречался с Наташей? — осторожно спросила она.       — Да ну… Давалка тупая.       И Алина решила, что ей пора домой. Уговоров Олега слушать не стала, встряхнула сарафан и оделась.       — Вечером тогда, — начал он уже у Алинкиной калитки, но девушка перебила:       — Не надо, Олег, не приезжай больше. Ты, несомненно, хороший парень, но не теряй со мной время попусту. Наташа — хорошая девушка. А у меня есть парень.       — Чë? У тебя?       — Прости, что не сказала сразу. — Алинка запнулась и через силу выдавила: — Тебе со мной не светит.       Лицо Олега потемнело, и ноздри гневно раздулись.       — Чего строишь-то из себя? — прошипел он. — Да кому ты такая нужна?       — Зачем же тогда ты приезжаешь?       — Зачем-зачем… Затем! Приехала, блядь! Парень у неё… Да кто такую ебать будет?       — И тебе всего хорошего.       Он ещё шипел вслед, хорошо хоть не орал, Алинка этого больше всего боялась. Зато почти сразу соседка Серафима прибежала. Алинка собралась картошку к ужину почистить и так и застыла с кастрюлей в дверях.       — Нехорош, значит, для тебя мой парень? — зло спросила Серафима. — Рожу кривить вздумала, королевишна? Себя-то в зеркале видала? — всплеснула она руками.       — Не нужно повторять, я уже всё слышала от вашего внука.       — Вот и меня послушаешь. Книжки читает — умная выискалась! Вот и останешься одна, раз такая умная.       — Не бойся, не останется! — За Алинкиной спиной бабушка возникла. — Есть и получше твоего долдона. По два года в каждом классе сидел, остолопина эдакая.       — Да и твоя не умнее! Ей спасибо сказать, что такой парень внимание обратил! Ну кто ещë-то на неё посмотрит, цаплю такую. На что смотреть-то…       Серафима неожиданно наклонилась и высоко задрала подол Алининого платья, открывая ноги до самых трусов. Алинка вскрикнула, вырываясь, выскочила на улицу, а за её спиной два голоса — кто кого переорëт.       Тихомиренко пришли на следующий день. Эти приличные, из центра, посмеиваясь, сообщила потом бабушка. Буржуи, но наполовину — дом хоть и без башенок, но каменный. Пришли будто в гости, с тортиком и наливкой, а сынок их, Юрочка, Алинке букет ромашек подарил. Она оторопело взяла цветы и весь вечер слушала заливания Юрочкиной мамы о том, какой прекрасный Юрочкин папа, и какую машину он Юрочке подарил, и как здорово Алине с Юрочкой покататься будет. Сам Юрочка весь вечер молчал, довольно раздувая толстые мокрые губы.       Досталось Алинке и от Натки. Её за волосы немножко оттаскали и по щеке так дали, что девушка в крапиву улетела.       — Под всеми тут поваляться захотела, шалава подзаборная? — прошипела красавица. — Тварь! Гадина!       — Да нет же…       — Да похрен мне — трахайся с кем хочешь, но если с Олегом увижу ещё раз — все патлы твои вырву!       — Мне не нужен…       И ещё получила. Чтобы лучше запомнилось, наверное.       Алинка долго приходила в себя. Её никто никогда не бил, даже в детстве, если считали виноватой, тихо увещевали и сажали в угол на скамеечку — думать о своём поведении. Алинка в кустах отсиделась, тихо поплакала и твёрдо решила уехать домой. Отчего к ней такое внимание, она не понимала, но не место ей здесь, однозначно. Бабушке она говорить ничего не стала, а просто позвонила Милану и попросила забрать её.       Вечером Серафима на террасу просочилась. Слухи, видать, дошли, и теперь она улыбалась довольно.       — Ну что, получила? А вот была бы с Олежкой — ничего бы не случилось.       — Я за вашего Олежку как раз и получила, — усмехнулась Алинка. — И теперь с ним видеться у меня и подавно желания нет. Я на подобные страсти не способна.       — А ты ни на что не способна, моль бледная. Только книжки свои читать.       — Опять пришла говно месить, зараза такая! — выскочила на шум бабушка.       — Да что ты, что ты. Я пожалеть твою девку пришла — досталось ей сегодня от Никишиной-то…       Бабушка рот разинула, и Серафима с жаром рассказывать начала, что от других слышала, но Алинка их уже не слушала, а широко раскрытыми глазами смотрела, как к дому огромный внедорожник подъезжал.       — Милан приехал! — крикнула она и кинулась на улицу.       Через секунду Алинка висела на шее у высокого, плечистого парня и глядела на него смеющимися глазами, забыв обо всём на свете. На крылечко бабушка с соседкой вышли, и Серафима разинула рот:       — А это кто же?       — Видала, какие женихи у нас имеются? — гордо спросила бабушка. — Ишь, примчался, Миланчик! И недели не выдержал.       — Жених? Вот он… Её, что ли? И свадьба будет?       — У нас всё будет! — причмокнула бабушка. — Не все, Симка, на жопу с сиськами ведутся. Хотя… тебе не понять, — и пошла гостя встречать.       Алинка уехала на следующий день. Накануне она с женихом по саду гуляла, и, глядя на них из кустов, Серафима дивилась. Видный какой, этот Алинкин жених, и с деньгой, похоже. Может, и не наш — имя-то немецкое, что ли. Уж с такой фактурой и при деньгах и получше мог девку найти. Да хоть ту же Натку Никишину! Вот свести бы, и тогда Алька уж никуда бы от Олега не делась. И квартира её… Жаль, не выгорит дельце. Серафима зло сплюнула. Надо было Олежке сразу эту глисту в кусты тащить, а не на речку. Вот тогда бы не отвертелась, потом ещё сама бы за ним побегала.       Алинка с красавцем своим в дом ушла, и Серафима, вздыхая, тоже поднялась. Ничего, скоро к Мироновым сразу двух внучек из столицы привезут. Старшая так себе, а младшая ничего, жаль только, что шестнадцать лет всего. Ничего… Авось получится.