О молчании

Ваня много раз спрашивал у самого себя, за что же он любил Лёшу. Потому что Кириллов — это тот самый странный студент с физико-математического факультета, который всегда небрежно закатывал рукава кремовой рубашки и имел странную привычку во время работы убирать за ухо кисточку с краской, а потом ворчать, что она закрасила волосы. И ещё, это Ваня был тихий, а Лёше только дай повод, и он готов запрыгнуть даже на учительский стол. Однажды он так и сделал. В страстном споре с одним одногруппником Кириллов упрямо доказывал, что если убрать балки, то конструкция просто-напросто обвалится. Исписав огромную доску формулами, они перешли на длинный преподавательский стол, строили мост из подручных средств: ручек, карандашей и ластиков, а потом Алексей выдернул те самые «балки», вся конструкция рухнула. И только тогда Кириллов успокоился, затих и, гордо задрав голову, вышел из аудитории… Ваня сидел на маленьком балконе. За окном в панельках включали и выключали свет; город постепенно засыпал. Старенький диван скрипел после каждого его движения, в окно били ветки высокого дерева, которое он помнил ещё с самого раннего детства. Между диваном и стенкой стоял маленький столик, на котором обложкой вверх лежали раскрытые книги, ближе к краю стояла пустая кружка со следами чая — Кириллов в отличии от Ивана не имел привычки всё всегда за собой убирать, мыть и ставить на место. Шатов ещё несколько минут посмотрел на стакан и потом отвернулся, вспоминая какие-то прошлые моменты. Он всегда с теплотой вспоминал, как на этом месте Лёша нагло забирался холодными руками под его кофту и нежно поглаживал живот и бока, редко позволял себе ущипнуть, от чего Шатов каждый раз вздрагивал и пытался увернуться, но Кириллов его только ближе к себе притягивал. Утыкался подбородком в светлую макушку и слушал довольное мурчание Вани. На глаза Ивану попалась блестящая обёртка на новой, специально им купленной пачке сигарет. Она была прозрачная и забавно отражала уличный свет. Шатову нравилось забирать из грубоватых рук инженера тлеющие сигареты, пододвигаться ближе и нарочно дразнить Алексея, который никогда не принимал вызова поиграть в гляделки или сразу же сдавался, выдыхая в поцелуй противный табачный дым. Ваня от него кашлял, злился и начинал кусаться. Пальцами в шею вцеплялся, отводил ворот рубашки кофейного цвета и будто вампир впивался в бледную кожу. А потом довольный сидел на коленях, облизываясь, смотрел на краснеющие пятнышки. Ещё Ваня никогда не разрешал заниматься небогоугодными делами на этом маленьком диванчике. Говорил, что, во-первых, это неудобно, а во-вторых, их может увидеть кто-нибудь. Кириллов не понимал, кто может додуматься наблюдать за тем, что происходит на чужих балконах, каждый раз ворчал, но всё равно подхватывал своего любимого Ванечку на руки и переносил на большую кровать в спальной. Шатов медленно засыпал под редкие звуки проезжающих мимо машин и шелест одинокой берёзы, как вдруг под его окном кто-то дёрнул гитарные струны. Послышался пьяный разговор. Не любивший сквернословить Иван ниже сполз по спинке дивана и вздохнул — он надеялся, что эти алкаши скоро уйдут хотя бы в соседний двор и будут петь свои серенады как можно дальше от его балкона. Но гул не утихал. Обрывками из разговора донеслись ёмкое «пошёл нахуй» и простое «ду… рак», прерванное икотой. На удивление мелодия оказалась не из разряда блатных или армейских. Какая-то дворовая незнакомая песня. Но Шатову показалось, что раньше он слышал где-то её небольшой отрывок. Продолжал лежать, пытаясь уснуть. Но на припеве (или месте, которое скорее всего использовалось бы как припев) Ваня выглянул в окно и едва не поперхнулся собственной слюной. На улице стоял Алексей. Сонный гитарист шатался вперёд-назад и, не замечая никого вокруг, продолжал отбивать аккорды. Железная дверь подъезда распахнулась. В фирменных тапочках с рынка и на скорую руку повязанным вокруг шеи шарфом выбежал парень, что приставил к двери булыжник, дабы та не закрылась, и через кусты понёсся к Лёше. — Ой, Ванечка, а я… — на середине прерванная музыка замолчала. — Кириллов, ну как Вам не стыдно? Первый час ночи на дворе, — подхватил друга под руку и потащил за собой. Алексей послушно пошёл за ним, — а Вы тут со своим инструментом людям спать не даёте. Осторожно здесь порожек. Есть ли у Вас совесть, Кириллов? — Совесть? — пьяным, мало соображающим голосом промямлил он в ответ, — Гитара есть, цветок, — из волос вытащил ромашку, — есть… а совести нет, — пожал плечами и пошатнулся, едва не грохнувшись с лестницы. Иван закатил глаза и раздражённо цыкнул, пропихнув бессовестного в свою квартиру. Усадил на табуретку подле входа, забрал гитару и спокойно выдохнул, закрыв дверь. Алексей продолжал петь им же сочинённую песню, которую со всей любовью посвятил Шатову, но бормотал он так несвязно, что его никто бы никогда не понял. Даже бы такой же вдрызг пьяный человек. — Сиди уже, пьянь, — Ваня скинул с плеча тяжёлую руку, помог Кириллову раздеться, пройти на балкон, усадил его и проследил за тем, чтобы тот не стукнулся головой; и пока Шатов сам носился из кухни в комнату в поисках любимой кружки инженера, недавно подаренного чая и кускового сахара, Лёша на холоде немного пришёл в себя. Честно говоря, его даже не удивил тот факт, что он оказался на излюбленном маленьком балкончике, потому что знал, что где бы он ни находился — маленький Ваня со смешной завихрушкой на голове всегда придёт на помощь. Алексей огляделся. В дальнем углу на подоконнике лежало две пачки сигарет, одну из которых он забыл в прошлый раз, рядом стояла чистая пепельница, а в ней — недавно купленная зажигалка. На диванчике, по-прежнему склонив голову, сидел плюшевый мишка без имени, рядом валялась чёрная футболка. Кириллов ради интереса даже под диван заглянул — его носки с им же нарисованным героем лежали аккуратно сложенные у ножки мебели, внутри была записка: «В следующий раз или выкину, или себе заберу». Голова вновь закружилась, Лёша плюхнулся на середину. Через пару минут с двумя горячими кружками чая вошёл Ваня. Одну он протянул инженеру, тот взял без лишних раздумий и пригубил. Напиток оказался чересчур горячим, Кириллов как ребёнок отдёрнул кружку и сморщился. Шатов, усмехнувшись, отставил свою, чужую поставил на столик и повернул голову Алексея к фонарному, жёлтом свету. Осторожно проведя большим пальцем по верхней губе, засмотрелся на блестящие глаза и улыбнулся мыслям. Черты лица заострились, и оттого Кириллов стал выглядеть красивее. Убедившись, что всё хорошо и никакого ожога не будет, Иван откинулся на спинку дивана и взглянул на холодное городское небо. Лёша последовал примеру. Внезапно он заговорил, с каждой фразой язык заплетался всё меньше и меньше. Рассказывал про условия видимости звёзд, об астрономии, о том, что сегодня его отругали за неверные размеры в чертеже, что булочки с вишнёвым джемом в буфете подорожали и о многом другом, что Ваня пропустил мимо ушей, потому что привык, что иногда Кириллову хочется выговориться, и тогда его даже толпа не перекричит, поэтому Шатов просто сидел рядом, изредка кивал головой и нежно гладил костяшки пальцев правой руки. В процессе длинного монолога Алексей сменил несколько поз, но успокоился только, когда лёг. Спустя пару минут замолчал. Ваня знал, что он так обычно делает перед тем, как сказать что-то важное — обдумывает. — Вань, а за что ты меня любишь? — внезапно спросил Кириллов, ворочаясь на худых коленях — видать Шатов опять не ест ничего, но это он быстро исправит — и поджимая под себя замёрзшие ноги. — За то, что ты несмотря на врождённую болтовню и не затыкающийся рот порой можешь помолчать, — рассмеявшись, ответил Ваня. Он потянулся на другой край дивана и, зацепив пальцем, накрыл тёплым пледом Лёшу, поцеловал в висок. Немного подумал, полюбовался парнем и аккуратно коснулся тёплых губ. Алексей спал. Пальцы Шатова медленно гладили и перебирали чужие тёмные волосы, а он сам думал только о том, что иногда, чтобы понять насколько люди любят друг друга, им стоит всего лишь немного посидеть в ночной тишине.