Под одним зонтом

солнце холодную ярость несет,

свет заплетает, давясь ноябрем,

а он так спокойно курит и ждет —

ведь он когда-то был королем.

♫ Канцлер Ги — Каину Амберскому

            Янтарная осень становилась мрачнее, птичьи стаи летели к югу, листья облетали с деревьев, усеивая аллеи парка дорогими коврами, а страницы учебников перелистывались студентами с интенсивностью алхимиков в поиске философского камня. — Я ничего не понимаю! Одуванчик сердито швырнула книгу на стол, вскочила и забегала по комнате, запуская пальцы в рыжие кудряшки. Джейн выразительно закатила глаза — это восклицание Алисы было уже пятым за вечер, как и пробежка туда-сюда. Изабель нервничала не меньше — только молча, глядя в учебник с видом, словно вот-вот разрыдается, и видела там не буквы, а перспективу завалить все экзамены и вылететь из школы. — Одуванчик, — примирительно сказала Джури. — Успокойся. Сначала она пыталась ловить Алису за плечи, усаживать на кровать или обратно за стол, гладить по спине и утешать — все они пытались, но спустя пару дней поняли, что это бесполезно. Алиса может запросто успокоиться и без их помощи, чтобы потом так же самостоятельно снова разнервничаться. К экзаменам готовились все — и каждый по-своему перед ними волновался. Хотя за их учебу платили родители, и соседки Джури не были родом из простых бедных или даже среднестатистических семей, все же даже плата и влияние родственников не спасла бы от плохой оценки, а плохая оценка в дипломе — несмываемое пятно. Исключить не исключат, но балл снизится, и возможностей в жизни станет чуть меньше, чем могло бы быть. — Я! Ничего! Не! Понимаю! — Алиса застонала. — Хочешь помогу? — примерно в сотый раз спросила Джури, и примерно в сотый же раз Одуванчик отрицательно затрясла головой. — Нет-нет-нет, ни за что, я разберусь сама! Я должна это знать, иначе какой я модельер? — О, модельер? — заинтересовалась Джейн. — Ага, — Одуванчик немного успокоилась. — Помнишь, я говорила, что мой отец дизайнер? Я тоже хочу придумывать модели одежды. Погодите, еще пару лет — будете ходить в изобретенных мной нарядах, — гордо заявила она. — Если мне будет за что их купить, — трагическим тоном впервые за вечер подала голос Изабель. — Я завалю все экзамены, вылечу из Кембриджа, развалю дело отца и умру в нищете на улице, прося подачки у мимо проходящих безразличных людей, что даже не взглянут в сторону несчастной девушки в лохмотьях, покрытой язвами и дрожащей от лихорадки… — Господи, Маргаритка, что у тебя в голове? — поморщилась Джейн. — Где ты сейчас видела на улицах девушек в лохмотьях, да еще и покрытых язвами? И что за язвы? Ты планируешь подхватить чуму? — Зато у тебя талант актрисы, — подметила Джури. — Выдала монолог, достойный Шекспира. Не выйдет с бизнесом — иди в театр. — Я бы пошла, — вздохнула Изабель. — Но мой отец — директор и владелец школы, я должна стать директрисой, как он хочет, но я в этом ничего не понимаю. Особенно в цифрах. А школа с упором на точные науки… — Почему тогда ты не там учишься? — удивилась Джури. — Школа для мальчиков, — мрачно пояснила Изабель. — От меня требуют стать еще и преподавателем… я их поубиваю в первый же день. — А потом попадешь в тюрьму, обвиняемая в жестоком удушении сорока мальчиков, где умрешь от голода в тюремной камере, корчась на соломенной подстилке у железной миски со скудной похлебкой, покрытая язвами и дрожащая от лихорадки? — заинтересованно уточнила Джейн. — Нет, — мрачно покачала головой Изабель. — Меня расстреляют. Со стороны эта беседа не походила на милый щебет подружек, но у Джейн и Изабель были особые отношения. Джейн считала Джури своей подопечной, и все же лучшей подругой ей стала Маргаритка, а их пикировки и шпильки (шпильки чаще со стороны Джейн) были проявлением дружбы, своеобразным, но обе девушки принимали это обыденно и привычно. Отношения другой парочки лучших подруг — Джури и Алисы — были другими, но Алиса была саркастичной, а Джури — была, но не хотела язвить в сторону милого солнечного Одуванчика. — Нет, не расстреляют, — возразила Джейн. — Я стану юристом, так что тебя только посадят. Пожизненно, но я обеспечу тебе лучшую из холодных камер в казематах и самую мягкую соломенную подстилку. Изабель улыбнулась, листая учебник. — Роза, а ты? — спросила Алиса. — Ты кем станешь? Джури растерялась. Она даже к экзаменам не готовилась, пряча за обложкой учебника томик детективного романа, купленного на бульваре. Зачем, если отец в любом случае устроит ее учебу дальше, и ей нужен не диплом, а сам процесс обучения? Не скажет же она, что будет королевой клана чистокровных вампиров? — Замуж выйдет, — пришла ей на выручку сообразительная Джейн. — Помните, что она помолвлена? Выйдет замуж и будет светской леди, Джури дочь политика, ей учиться нужно для галочки и развлечения. Я права? — Почти, — счастливо улыбнулась Джури. — Я выйду замуж, и… может, буду… еще не знаю, кем. — Конечно, муж оплатит любые прихоти, отец тем более… — вздохнула Изабель не без привычной зависти. — А меня и замуж не возьмут, потому что я некрасивая, и отец у меня строгий, и… — И ты умрешь на улице, покрытая язвами, — продолжила Джейн. — Или брошусь с моста в Темзу! — усмехнулась Изабель. — Видишь, сколько вариантов, — Джейн безмятежно перелистнула страницу. — А ты беспокоишься. — Я ничего не понимаю! — в шестой раз завопила Одуванчик, бросая книгу. Джури выскочила из комнаты, пробормотав что-то про то, что ей нужно в туалет — она любила своих подруг, но иногда рядом с ними находиться было невыносимо. Джейн терпела — она тоже не переживала насчет экзаменов, твердо уверенная в своих знаниях, но громкие истерики Одуванчика и безмолвные — Изабель действовали Джури на нервы, не такие крепкие, как у одной из близнецов-Уоррен. Ей был нужен Харука. Для связи Кураны могли использовать самый простой способ, доступный в Кембридже лишь им — Джури укусила себя за кончик пальца так, чтобы выступила капелька крови. Ранка тут же затянулась, но Харука должен был учуять запах ее крови — так они договорились связываться на расстоянии.

***

Беседка для их встреч стала привычным и излюбленным местом. Джури тяжело вздохнула, прижимаясь лбом к плечу Харуки. — Они меня достали, — пожаловалась она. — Я их обожаю. Но они меня достали. — Бывает, — Харука поцеловал ее в макушку. — Они же не такие, как мы. Их жизнь ограничена, и им важно обеспечить себе достойные условия, потому они и получают образование, чтобы после работать и зарабатывать деньги. После того, как они с Джури стали по-настоящему близки, Харука начал вести себя с ней увереннее — например, решался коснуться губами волос. Раньше бы не решился, только если бы она в это время не пила его кровь, а теперь понял, что сестра не рассердится. И все еще не мог поверить — неужели Джури выбрала его? Она никогда не проявляла интереса к Ридо, в открытую его осуждала, ругалась с ним, но, зная переменчивость Джури, ее неприязнь к старшему брату можно было расценить, как тщательно скрытый интерес. Оказалось, что Джури правда скрывала интерес к старшему брату за раздражением. Только к другому — не к Ридо. К Харуке. Пусть принцесса не сказала «я тебя люблю», но она зашла далеко, а по меркам людей — очень далеко, и не стала же бы она просто так?.. Или?.. Джури была любопытной, она обмолвилась, что ее Одуванчик пошла на свидание, Одуванчик-Алиса Тэтчер — ее лучшая подруга, а девушки склонны сплетничать о парнях и отношениях с ними (благодаря обостренному слуху вампира Харука иногда ловил обрывки болтовни студенток), и если влюбленная Алиса с присущим ей энтузиазмом описывала Джури все прелести любви во всех ее проявлениях — Джури могло стать интересно, как это бывает, Джури могла захотеть попробовать, но не с человеком же? Вдруг она поэтому все и затеяла, поддавшись эмоциям? Они не вспоминали о том случае ни единым словом — когда Джури решила, что Харуке пора, она так и сказала, и он оделся и ушел, а потом сестра вела себя, как обычно — только раздражалась чуть реже. Харука тоже не смог сказать ей ничего прямо, но он признался, что не мог и боялся. Ему следовало скорее перестать бояться — он мужчина, и он станет королем рода Куран. Их отцу не повезло с сыновьями. Один вырос сумасшедшим садистом с маниакальными наклонностями, второй — стеснительным и мягким едва ли не до бесхребетности. Если бы не родилась Джури — род Куранов был бы обречен. Харука свои недостатки прекрасно видел и понимал. Потрясающе — признаться девушке в любви через беседу с другом в мужской раздевалке. Не зная, что она слышит. То ли удивительное везение, то ли удивительный идиотизм. И так всегда — он делал ошибки, не знал, как лучше поступить, не мог решиться, не умел найти в себе твердость, словно всю достойную королей гордость и уверенность забрали Ридо и Джури, а Харуке не досталось ни капли. Но он мог измениться — в отличие от Ридо, чья вероятность исправления в лучшую сторону сводилась к нулю, у Харуки были шансы стать тверже. Думая о молодости Джури, он забывал, что он так же молод. Что он не намного ее старше. Что он меняется, и если Джури однажды повзрослеет — то так же повзрослеет и Харука. Когда они закончат Кембридж, им придется вернуться к образу жизни принца и принцессы рода Куран, а после они станут королем и королевой, и все было бы намного легче, не будь Ридо, который не смирится так легко с потерей титула, наследия и Джури. Если Ридо переступит черту, Харука защитит Джури — непременно будет ее защищать. Она сильна, как все чистокровные вампиры, но Джури женщина, принцесса, младшая в семье — самый прекрасный цветок рода Куран, и ее не коснутся грязные руки Ридо, испачканные в крови множества людей. О Ридо, будущем наследии и связанных с этим опасностях думал только Харука. Джури устало вдыхала его запах, прикрыв глаза и наслаждаясь тишиной — только ветер шумел, срывая с ветвей последние золотые и багряные листья. Осень, октябрь близится к концу, и совсем скоро… — Хэллоуин, — неожиданно сказала Джури, нарушив сонную тишину. — А? — растерялся Харука. — После экзаменов будет осенний бал, а еще люди в этот день отмечают Хэллоуин. Он же Самайн или День Всех Святых. Девочки рассказывали, что в детстве наряжались на этот праздник в костюмы монстров и ходили по соседским домам, а соседи угощали их конфетами. Это европейский обычай, — Джури повела плечами. — Жаль, что мы не делали так в детстве. Девочкам было весело. Знаешь, — она рассмеялась. — Джейн и Алек наряжались вампирами. — Да? — коротко рассмеялся и Харука. — Ну конечно. Люди считают нас чудовищами. — Разве они не правы? — вздохнула Джури. — Мы пьем кровь, этого достаточно, чтобы они нас боялись. Мы обращали их в себе подобных… Такие, как Ридо, до сих пор обращают. Она впервые с тех пор, как приехали в Кембридж, упомянула имя старшего брата, и от этого у обоих по спине поползли мурашки. Джури тоже понимала — Ридо злится, Ридо опасен, и если она была уверена, что он не причинит вреда ей, то Харуке… …зачем ей бояться за Харуку? Пусть отвоевывает свой королевский титул. Но Джури понимала — если Ридо попытается напасть на Харуку, она не сможет стоять в стороне. Она не сумеет. Она выйдет из себя — вспыльчивая и несдержанная, Джури не позволит Ридо прикасаться к тому, что принадлежит ей, неважно, что это. Или кто. Харука принадлежал ей. Даже если бы Джури и не решила заняться с ним любовью, он оставался ее братом. Как и Ридо. И если бы Ридо не был таким, каким был — она бы и его защищала. Кому она врет, она и сейчас не позволила бы Гильдии охотников нападать на Ридо. Сама бы отрубила ему голову, но не разрешила бы это кому-то другому — он ее брат, и никто не имеет права его убивать, кроме нее. Но, судя по тому, что от отца не приходило никаких важных и тревожных известий, Ридо вел себя тихо. Затишье перед бурей. — В Кембридже будет бал, — сказал Харука. — С обычными платьями и костюмами. Только маскарад, кажется. — Да, маскарад, — светло улыбнулась Джури. — Мы тоже такие устраивали. Люди умеют танцевать, я раньше не задумывалась… Одуванчик рассказывала, что занималась балетом. Она бросила, но еще умеет. Она показывала мне пируэты… невероятно, что люди так могут. Одуванчик говорила, что люди могут лучше — акробаты, циркачи, легкоатлеты… Обычные люди. — Одуванчик много тебе рассказывает, — в голосе Харуки Джури уловила что-то печальное. — Ты меня к ней ревнуешь, что ли? — Что? — удивился Харука. — Нет, конечно, нет. Но она… Джури сжала в ладонях его лицо. — Правду, Харука. Скажи правду. Думаю, что после того, что между нами было — тебе стоит говорить мне правду. — Если твоя подруга влюбилась и рассказывала тебе об этом так же вдохновенно, как о балете и цирке… — Харука поджал губы. — Она же и о своем парне тебе рассказывала. А ты… — Рассказывала, — признала Джури. — Одуванчик уже с ним рассталась. Но целую неделю была влюблена без памяти и все уши мне прожужжала своим… как его… Якобом? Не помню. Я слушала все, что относилось к ней, а не к нему. А его она звала «своим принцем». Одуванчик любит прозвища. — И тебя это заинтересовало так же, как балет? — выдохнул Харука. — Да, — призналась Джури. — Но, как видишь, я не занимаюсь балетом и даже не примеривала балетную пачку и пуанты. В отличие от… — она смутилась, не зная, как это назвать. — Джури, ты… — «любишь меня?» хотел спросить Харука, но принцесса потянула вниз ворот его рубашки, не слушая. Ей захотелось крови. Харука закрыл глаза, пока Джури впивалась клыками в его горло. Она пила уже не так долго. — Чего застыл? — буркнула Джури, расстегивая свой воротник, когда насытилась. — Пей. Вечно сама тебе предлагаю. Чувствую себя, как наша нянюшка, которая бегала за нами и упрашивала съесть еще ложечку каши. — Она не за нами, а за тобой бегала, — улыбнулся Харука. — Ну да, ты даже ту гадкую кашу послушно ел, — закатила глаза Джури. — А Ридо швырял тарелки на пол. Снова упомянула. Харука прижал Джури к себе так крепко, как мог, чтобы не причинить ей боль, и впился клыками в ее шею. — Совсем мало пьешь, — недовольно сказала Джури, когда он оторвался. — Приходится еще донорскую брать, наверное. — Нет, больше не беру, — Харука покачал головой. — Мне хватает твоей. Я… не захочу больше ничьей крови, кроме твоей. — Правда, что ли? — усмехнулась Джури. — А если я умру первой? Как мама? — Не говори так! Оба пораженно уставились друг на друга, не веря, что Харука — Харука! — только что повысил голос. И на кого! На Джури, перед которой всегда даже рта толком открыть не мог! — Никогда не говори, что ты умрешь, — почти взмолился Харука. — Я никогда не позволю тебе умереть. Ни за что. Тебя никто не тронет. Ты не устанешь от жизни, как мама. Мы будем путешествовать, веселиться, мы увидим разные страны, увидим весь мир, мир людей меняется, нам некогда будет скучать. Я защищу тебя от любой опасности, я все устрою, я стану королем, достойным тебя, только никогда не говори, что умрешь, даже в шутку, ясно? Джури шокированно молчала. — Харука, ты что… — ей удалось обрести дар речи. — Ты умеешь… сердиться? — Прости, — тут же извинился Харука, но Джури весело рассмеялась. — Я всегда мечтала тебя разозлить! С детства! Думаешь, почему я отбирала твои игрушки? Они же мне были не интересны! Думаешь, почему я тебя дразнила, как могла? Обзывалась по-разному, ставила в жесткие рамки, даже крови у тебя пила больше, чем мне было нужно — я хотела тебя разозлить! И я тебя разозлила только тем, что заговорила о смерти? — Да, — сказал Харука. — Я рассердился… — он все еще пытался в это поверить. — Потому что я никому не позволю убить тебя. Даже тебе. — Тиран и деспот, — продолжила смеяться Джури. — Запрещаешь мне все на свете. Пожалуюсь… ну, куда-то, где защищают права женщин. Изабель что-то рассказывала… про Эммелин Панкхерст и ее Женский социально-политический союз. Приду туда и заявлю, что мой жених запрещает мне себя убивать… Ей не дали договорить — Харука поцеловал Джури, прижав к себе так, словно она была единственным, что у него есть в этом мире. Он целовал ее не так аккуратно, как раньше, более настойчиво, но нежно, и Джури ответила на поцелуй, обнимая Харуку за шею. Джури назвала его своим женихом. Сама. Вслух. Это и так было ясно, но, значит, Джури это признала. Не только она считала Харуку своим — он тоже хотел считать ее своей. Хотел, чтобы ему было можно, и если теперь можно — он будет считать, что Джури принадлежит ему. Не Ридо. Как… невеста? Невероятно.

***

— Сдала! Сдала! Неожиданно для всех обитательниц Цветочного Королевства больше всех успешной сдаче экзаменов радовалась не самая эмоциональная из четверых Одуванчик, а Изабель — обычно скромная и тихая, сейчас она прыгала на месте и целовала листок с оценками. Джейн выразительно закатила глаза. — Все, дорогая Маргаритка, никаких язв и лохмотьев, никаких задушенных сорока мальчиков и соломы в тюремной камере, никаких расстрелов и прыжков в Темзу. Какая скучная тебя ждет жизнь. — Джейн! — закончив целовать листок, Изабель бросилась обнимать подругу и расцеловала в обе щеки и ее. — Джейн! Лилия наша дорогая! Я так тебя люблю! — А меня? — влезла вездесущая Одуванчик, спасая опешившую от такого проявления чувств Джейн. — И тебя! — Изабель и ее расцеловала. — А Розу? — Алиса подтащила к Изабель смущенную Джури. — И Розу! — Изабель обняла Джури, целуя ее чуть ли не с большей нежностью, чем Джейн. — Джури, прости меня! Я не думала о тебе плохо, но ты такая красивая, успешная, у тебя такой чудесный брат, и я завидовала, но я люблю тебя, Роза! — Сколько эмоций от одного удачного экзамена, — проворчала Джейн. — Ты все чересчур драматизируешь или же чересчур экзальтированно воспринимаешь. — Не всем же быть со спокойствием даосского монаха, — ответила Изабель, чем снова всех удивила — обычно язвила только Джейн, а она принимала это, как должное, и ей даже нравилось, иначе бы разозлилась или обиделась, но теперь Маргаритка съязвила в ответ. Не колко, не обидно — но все же. — А теперь бал, да? — загорелась Одуванчик. — Мы все сдали на отлично! Лилия, Роза, ваши братья тоже? — Да, — хором ответили Джейн с Джури, переглянулись и рассмеялись. — Тогда выбираем платья и дожидаемся, когда нас пригласят кавалеры, — просияла Алиса. — Кстати, о платьях! Мой отец пообещал, что если я получу высший балл, то он подарит платье и мне, и моим подругам. То есть вам. Ваши размеры он уже знает, теперь нужно определиться с цветами и фасонами. — Нет, это же дорого, — смутилась Изабель. — Я могу сама купить, — смутилась и Джури. Ей — чистокровной принцессе — принимать подарки от человека? Это не ниже ее достоинства, но неудобно. При желании Джури могла купить платья всем девушкам Кембриджа. — Я говорила сто раз. Мой отец — дизайнер, он не покупает платья, он их шьет! — закатила глаза Алиса. — У него знаете сколько не проданных моделей? Все они качественные и красивые, просто не куплены. Мы ничего не потеряем и не обеднеем, а вы взамен при случае обмолвитесь, от какого дизайнера ваши наряды, если вам неловко принять их просто так. — Ну тогда… — замялась Изабель. — Стой, а откуда ты знаешь наши размеры? Только не говори, что?.. — Она раздевала тебя под покровом ночи и снимала мерки с твоего спящего беззащитного тела, пока не покрытого язвами! — сделала страшные глаза Джейн. Изабель рассмеялась. — Дались тебе эти язвы. Джейн проворчала что-то о том, что она все понимает, но воображать себе заболевание чумой, проказой или чем-то вроде в наше время — уже чересчур даже для драмы. — Успокойтесь, я на глаз прикинула, — Одуванчик назвала размеры подруг по очереди, и все они оказались верными. Джури покачала головой. — Ты правда талантливый дизайнер. — Цвета и фасоны! — потребовала Алиса. — И цвета — разные! Не придем же мы в одинаковых нарядах? Для девушек это оскорбительно. Маргаритка? — Синее? — задумалась Изабель. — Да, пожалуйста, синее. И с не слишком пышной юбкой. С такой… кажется, она называется «трапеция»? — Ага, — кивнула Одуванчик. — Лилия? — Зеленое, пожалуйста, — твердо сказала Джейн. — Платье-футляр. — Прекрасный выбор! — обрадовалась Алиса. — Роза? — А ты в каком будешь? — единственная догадалась спросить Джури. Одуванчик слегка покраснела. — Я в желтом буду, моим волосам так лучше. И фасона кюлот. Так что, Роза? Джури задумалась. Синий, зеленый и желтый цвета заняли другие девочки, в одних и тех же цветах Одуванчик им прийти не позволит. Но Джури не очень любила эти цвета, и выбранные подругами фасоны восторга в ней не вызывали. Остался красный… или сиреневый? Ей бы пошел красный, но этот цвет признавали в Англии королевским, а девочки ассоциировали ее с алой розой — королевским цветком. Не слишком ли заносчиво со стороны Джури это продолжать? Она станет королевой — но не их королевой. Не их мира. Она будет прекрасна в алом. Сиреневый не так подчеркнет ее достоинства. Она бы выбрала сиреневый, чтобы не затмевать подруг, она и так нечеловечески красива, но… там будет Харука. Он увидит ее — и лучше, чтобы он увидел ее такой. — Красное платье с пышной юбкой, бальное, пожалуйста, — решила Джури. — Я знала! Знала! — Одуванчик обняла ее от избытка чувств. — Я специально дала выбирать тебе последней! Я знала, что Маргаритка и Лилия выберут не красный! А я выбрала желтый! А ты — ты должна быть только в красном! Умница моя, ты прекрасно понимаешь, что тебе идет! Джури даже не смогла смущенно возражать — только обняла Одуванчика в ответ.

***

Приглашений от кавалеров дожидались чуть ли не больше, чем экзаменов — Изабель причитала, что никто и никогда не пригласит ее, она состарится в одиночестве и умрет незамеченной, и ее тело найдут лишь спустя несколько месяцев. Джейн осведомлялась о подробностях грядущей трагедии, спрашивая, не хочет ли Изабель завести собак, чтобы те или лаем вызвали соседей, или избавились от трупа естественным образом. Изабель отказывалась от собак, склоняясь к кошкам, и иногда снова задавалась вопросом, не броситься ли ей в Темзу, на что Джейн отвечала, что воды несчастной реки и так часто засоряют то бутылками, то пакетами, то трупами несчастных девушек. Обе не сердились, не обижались и не говорили серьезно, а потом Изабель пригласил парень по имени Эдгар Финн, и беседы о съедении собаками и утоплении в Темзе прекратились. Алису пригласили раньше всех — веселая, живая и хорошенькая, она была популярна у парней и меняла их, как перчатки, при этом не нажив славу разбивательницы сердец — рыжая смешная Одуванчик не была похожа на femme fatale. Ее это не заботило — никого из поклонников Алиса не воспринимала всерьез дольше недели. На этот раз ее спутником стал некий Уильям Бартли, и Джури снова с утра до ночи выслушивала восторги Одуванчика о «ее принце», которым Джури уже потеряла счет. Джейн не приглашал никто. Изабель попыталась сочувствовать ей и ахать, но Джейн мрачно ответила, что предпочитает, чтобы ее в старости съели собаки, кошки, да хоть морские свинки, но не будет страдать из-за бала, и Изабель больше не спрашивала. Одуванчик тоже. — Пойди с Алеком, и все, — сказала Джури, когда они с Джейн были в комнате одни. — С братом? — хмыкнула Джейн. — Отлично. — Но ты же хочешь пойти с ним, — тихо проговорила Джури. — Я понимаю, для тебя это странно, но… — Джури, — Джейн отложила книгу, которую читала. — Я ценю то, что ты мне открылась. Я никому не скажу о тебе и твоем брате. Я поддерживаю вас и понимаю. Мы с Алеком следим, чтобы к тебе даже не пытались подходить другие мужчины. Но ты не думала, что о вас скажет общество? Сейчас тебе весело, ты молода, а когда вы с Харукой станете старше — что будете делать? Жить вместе? Чтобы стать объектами сплетен? Чтобы вас обсуждали все знакомые? Мыли кости, смеялись, зубоскалили… мерзость! — она передернула плечами. — Хотела бы я жить так, чтобы нас с Алеком оставили в покое. Хотела бы я жить в таком обществе, где нас бы не осудили… Но это — не то общество, Джури. Спустись с небес на землю. Мы люди. Мы не животные. — Джейн… — Джури закусила губу. Она могла бы сделать так, чтобы оба близнеца смогли жить так, как они мечтают. Она могла бы сделать это очень легко. Но… Готова ли она стать для подруги — хозяйкой? — Джейн, — подумав, продолжила Джури. — Этот бал — не вся жизнь. Мы с Харукой врем, что оба помолвлены, и на балу будем танцевать вместе, это самый лучший выход в глазах общества. Ни один не останется без партнера, и никто не решит, что мы вправду пара — просто брат и сестра составили друг другу компанию. Почему бы вам с Алеком не соврать так же? Вы близнецы. Что мешает вам одновременно обоим быть помолвленными по решению родителей? Джейн задумалась, и ее лицо просветлело. — Да, наверное, мы так и сделаем. Спасибо, Джури. Тяжело нам с тобой, да? «Нет, — горько подумала Джури. — Тяжело только вам с Алеком». Но промолчала.

***

Звездой осеннего бала, несомненно, была Джури Куран — все взгляды были прикованы к ней и Харуке, который выглядел так же прекрасно, только был одет в строгий черный костюм, разбавленный лишь розой в петлице, и выделялся меньше сестры в кроваво-алом платье. Джури заплела волосы в высокую прическу, открыв шею, платье не открывало плечи и грудь столь непозволительно, как то, что она показывала брату перед отъездом, но все же имело достаточно глубокое декольте, чтобы у Харуки перехватывало дыхание. Они кружились в танце, его рука лежала на ее талии так уверенно, словно ей вечно положено там быть, и вел Харука Джури тоже не так нерешительно, как когда они танцевали вместе в детстве, и когда оба начали выходить в свет. — Ты сейчас правда королева, — сказал Харука. Еще один плюс человеческих балов — во время танца, пока звучит музыка, никто не услышит их разговора. — Истинная королева Куран. Видел бы тебя отец… — Меня видишь ты, этого достаточно, — улыбнулась Джури. — Помнишь, когда я была дебютанткой, со мной хотело танцевать так много кавалеров, что Ридо рассердился, а ты увел меня подальше и мы прятались на балконе? Она не хотела говорить о Ридо — и не могла не говорить о Ридо. Он был неотъемлемой частью их жизни — родной брат, с которым они выросли. Несмотря ни на что, он любил младших, и сестру, и брата, просто его любовь проявлялась извращенно. Если бы Ридо не лишили наследства в пользу Харуки — он бы продолжал его любить. Возможно, только его, кроме отца, он мог любить без извращенности — к Джури чувства Ридо перерастали в большее, чем родственная привязанность, а с Харукой он мог дружить — при условии, что Харука играет по его правилам. — А еще я помню твою первую жажду крови, — рассмеялся Харука. Джури покраснела. Когда вампир достигает определенного возраста, он начинает чувствовать неконтролируемую жажду крови, и тогда приходится временно изолировать его от общества. Ненадолго, но все же. Джури заперли в комнате, как было принято, но она не сидела тихо, а стучала в дверь и требовала немедленно ее выпустить, на предложение попить крови матери отвечала отказом, хотя обычно у детей-вампиров первыми, чью кровь они пьют, становятся матери — Джури уперлась, и от отцовской крови тоже наотрез отказалась. И от крови Ридо. А потом в окно ее комнаты забрался Харука, и… от его крови Джури не отказалась. — Отец и мама были для меня слишком старыми, а на Ридо я обижалась, потому что он сломал мою куклу, и я могла в отместку ненароком сломать его шею, — проворчала Джури. — Ты вовремя оказался там. И все. — Конечно, — согласился Харука, но теперь это его вечное «конечно» звучало не покорно, а с нотками насмешки. Джури одобрительно хмыкнула. — Кстати, ты сегодня тоже больше похож на короля, а не на идиота. — Это лучший комплимент, что я от тебя слышал, — засмеялся Харука. — Но это благодаря тебе. Я хочу стать достойным тебя, и я постараюсь стать достойным тебя. Неподалеку от Куранов вальсировали Уоррены — на лицах обоих вечно отрешенных от мира близнецов светились улыбки, и они казались отражениями друг друга, только с разными прическами и в разной одежде. Джури указала Харуке на них глазами. — Они любят друг друга. Им будет тяжелее, чем нам. Намного тяжелее, потому что они люди. Харука, может, мы могли бы обратить их?.. — Джури, ты что? — нахмурился Харука. — Даже не думай! Гильдия и так обратила внимание на нас из-за Ридо, и если ты обратишь сразу двоих — Гильдия снова может нами заинтересоваться! Одно обращение и то заметят, а сразу два, когда за Куранами ведется наблюдение… Мы учимся среди людей — думаешь, охотники не присматривают за нами здесь? Я не хотел пугать тебя лишний раз, и ты вела себя благоразумно, но за тобой и за мной наблюдали, может, даже сейчас в зале есть охотник, а ты говоришь об обращении? Ридо наломал столько дров, что Гильдия не может ручаться, что мы с тобой другие! — Ты снова меня отчитал, — тихо рассмеялась Джури. — Второй раз. Поверить не могу. Харука, ты правда становишься похож на короля. Харука набрал в грудь воздуха — сейчас он действительно мог это сказать. — Джури, я люблю тебя. Она крепче сжала его руку, теплее улыбнулась, улучив момент танца — прижалась теснее, но не ответила. Харука и не ждал ответа — главное, что сам наконец ей это сказал.