Если снова в себе замкнется

Чтобы звучал ты в каждой клеточке меня.

Гошка был уже на пределе. Да ну, блядь, давай нормально уже потрахаемся, я же тут у тебя как на стрёме, не туда чуть двинусь — и всё, расстрел. Медпункт – а это гораздо хуже. – Больше, – шепчет Андрей, голос свой совершенно не контролирует, и Гошке, кроме прочего, нужно вслушиваться каждый раз, верно ли он понимает, или это «больно» сейчас у Андрея такое вот. Гэбенным кодом Андрей – осторожнее, блядь, – не дотянется. Андрей – невозможно растянутый, натянутый, как струна. В его заднице гошкин кулак по запястье, пульсацию его тела Гошка чувствует буквально в своей руке, и одна часть Гошки в полном восторге от этой доверчивости, а другая – от неё же и в полном ужасе. Ясен хуй, ничего из того, о чём думалось, Гошка сейчас не предложит. Синхронизация для них кончилась, но не прошла бесследно. Столько лет с человеком рядом, понимаешь, о чём он молчит. От чего губы кусает. Когда «нет» - это «нет», а когда – «приведи аргументы». Где желание – блажь, а где – непонятное, но серьёзно. – Больше, – шепчет Андрей, смотрит такими глазами бездонными, Гошку он сейчас не услышит, весь в себе, весь в своих ощущениях. Но Андрею же надо, Андрею же хочется, так о чём тут вообще говорить? С Гошки уже сорок потов сошло. Гошка иногда боится, вдруг Андрей его снова оставит, вдруг ему не хватает, как было – троих, а один он сам по себе не особо вообще-то Андрею и ценен. Ведь Андрей только кажется мирным, нетребовательным, он такой человек, что на деле – всегда ему нужно больше. Дай палец – руку отхватит по локоть. Жаль, об этом нельзя пошутить, разрядили бы обстановку. Но Андрей ненавидит, когда кто-то шутит в постели, ему всегда кажется, что смеются над ним, что раз у партнёра есть настроение ржать, то исключительно потому, что это Андрей, блядь, как будто не так что-то сделал. А вот Бахта бы заценил, у Бахты был иногда такой славный, низкий бархатный смех, Гошке или Социю в самое ухо, негромко, и ебаться ничто не мешало. Но эта страница их жизни закончилась. Совсем закончилась, нечего тут. Иногда Гошке хорошо. Андрей снова стал улыбаться – куда лучше, чем раньше, но пока неуверенно, робко, будто заново учится, как после аварии учатся люди ходить. Андрей почти не втыкает в стенки. Завёл моду на росский манер называть Туралеева – Го́шкой. Совсем иногда – Гошенькой. Иногда Гошке́ очень сложно. – Приведи аргументы, – сказал Гошка, перед тем, как Андрей ввязал его в эту авантюру. Не в том смысле, что «нет, ни за что», Гошка так-то ведь за любые блядские практики, кроме связывания. И идею вообще-то уже одобрил, и уместность её – они оба лежали разгоряченные. Просто полюбопытствовал, с какого хуя Андрей решил, что его расчудесная задница – самое подходящее место для нервных гошкинских рук, он же всегда такой осторожный был. Андрей Гошке улыбнулся – этой новой, очень чистой какой-то своей улыбкой. Андрей сказал: – Эта блядская, как ты выражаешься, практика, принципиально не предназначена для четверых. Как какую-то методичку цитировал. У Андрея на них память цепкая, он когда-то в сортир не мог сесть, не сверившись, блядь, с должностной инструкцией, да и сам Гошка еще помнит, что за целую кучу макулатуры расписывался. Были там для ознакомления, и отсылки на какой-то стандарт (методичку, инструкцию, похуй) по индивидуальной психической реабилитации рассинхронизированных. Тех, кто был в гэбне, да весь вышел. Гошке так-то бы заебись и без реабилитации. Но Гошка-то сам вышел, а Андрей – его просто выкинуло. Сраное государство, где нормально жить можно только по методичке. – Больше, – шепчет Андрей, кусает припухшие губы, а Гошка не может не то, что с ним просто нормально потрахаться – даже просто поцеловать не может. Если он, весь такой из себя Гошка-Гошенька, сейчас дернется как-то не так, то в Андрее что-то порвется, и тогда – снова здравствуй, больница и белые стены… Блядь, от мыслей таких упадет у кого угодно. Или милый мой, миленький, правда больше любишь ебаться в мозг? Да, Гошка за любые блядские практики кроме связывания, но Андрей же буквально связал ему руки. Но какое все хрупкое там, внутри… Андрей здесь сейчас, с ним, обхватывает его своим телом, пульсирует вокруг него, тяжело и медленно дышит. Ни на что это не похоже, и уж меньше всего – на секс, но вот эта близость, это их единение, это доверие хе́рово – Сраное государство, где нормально ебаться можно, блядь, только вчетвером. Гошка близко не знал, какой маетой ему всё обернется. А ведь в той, прошлой жизни, Андрей как-то обмолвился, что до гэбни у него никого вообще не было в плане ебли, и каково ему сейчас с Гошкой лишь вдвоем? Андрей, вечный отличник, дарованье отрядское, слету взял высокую планку, и Гошка – надо быть реалистом! – не подвинет ее теперь. Гошке вообще очень странно думать, как это - есть в мире что-то, принципиально не предназначенное для четверых. Но Андрей шепчет, просит, его шепот стелется в комнате так же, как сам Андрей сейчас стелется под Гошкой, как Гошка сам стелется перед Андреем – все, что хочешь, блядь, моя радость, только б знать, что я правда могу… Андрей дрожит мелкой дрожью, а Гошка может только колени ему целовать, унимая себя и дрожь эту – и тягуче ломиться дальше. Все что хочешь, лишь бы хватило смазки. То есть, как бы, конечно, есть еще вариант все закончить. Просто вытащить, встать, предложить наконец нормально потрахаться… Но Гошка понимает, что если сейчас прекратит, прекратится и что-то важное между ними. Ведь Андрей же имеет полное право на то, чтоб ему помогли приладиться к новой жизни, где у него нет собственной жилой площади, водительских прав, прежнего уровня доступа. Нет Соция, Бахты нет. Есть Гошка – вот он весь, наизнанку, но всего лишь один. Но Гошка сам решил, что не может оставить Андрея подыхать среди белых стен, а Андрея никто и не спрашивал. Так о чем тут теперь. А вот если Андрей – осторожный и хрупкий – замкнется в себе, что-то спрячет, что-то снова себе запретит… Хватит, миленький, назапрещался.

***

– Больше, – шепчет Андрей, но Гошке не хватает терпения, чтоб услышать, – Нужно больше… Тебя. Белые стены давно отобрали у Андрея инструкции, госты и методички, а Гошка еще помнит гэбенный код, но читать по губам не учился.