Гудки.

The spring of our time

Тепло. Во всю цвела весна, даря надеждам повод не погибать. Они ведь последними умирают? Раз говорят, видимо, так и есть, ибо если и их не станет, Сокджин опустеет — ничего, кроме боли, не остаётся. Ещё говорят: «Любовь живёт три года». Его любовь живёт со времён зарождения звезды Бетельгейзе, но обрела своё законное тело всего лишь двадцать лет назад. Только вот проблема, учёные предполагают, что скоро она взорвётся, превращаясь в блеск звёздной пыли. Так вспыхнет и Сокджин, убитый своей любовью. Рождение звезды, звезды сверхновой. Их история началась задолго до этого момента. Сокджин всегда был тихим мальчиком у своих самых обычных, уставших родителей, любивший подробно рисовать вьюнки и звёздное небо, раскрашивая нежными или насыщенными цветами весь альбомный лист, который всегда носил с собой в рюкзаке. Простенькие вещи постоянно на нём висели, скрывая худощавое тело, порою покрытое свежими ранками, появляющимися рядом с зажившими белёсыми собратьями. Активностью никак не отличался, но всё же посещал малый кружок художников, расположенный в большой городской библиотеке, в которой чего только не было, как, например, робототехники. Куда хотел пойти слегка раздолбай Намджун, но из-за невнимательности попал в совсем другую группу. По иронии судьбы, в той самой группе, совмещённой с ещё несколькими пересекающимися по теме, начинал проводил долгую лекцию выдающийся архитектор, поэтому его больше не пустили шастать по аудиториям, усадив на свободное место рядом с пареньком, активно записывающим что-то. — Э-э… Привет, — промямлил недовольный Намджун, крутящийся на своём стуле, — слушай, это прям надолго? Мне, вообще-то, не тут надо быть. — Добрый день, — вежливо начал спокойно сидящий Сокджин, увлечённо рисующий в альбоме, как оказалось, — я не могу точно сказать, сам впервые, но, видимо, часа на два. А куда Вы так спешите? — Два часа?! Да как так! — чуть не подскочил Намджун от удивления, но смог сдержаться — мне на робототехнику нужно, меня туда мать на лето записала. — Ничем не могу помочь, лично для меня эта лекция представляется интересной и нужной. Может, Вам всё же стоит уделить время для неё? — взгляд поднимающихся глаз встречается с глазами напротив. Тучное небо стало рассеиваться. Намджун решил остаться и закончить с пререканиями. Сокджин шёл на контакт, поэтому было не скучно. Прошедшие два часа оказались действительно познавательны, правда не в художественном плане: ни одна фраза, сказанная читающим, не была воспринята. Зато объяснения нового, несколько загадочного знакомого о своих предпочтениях в рисования запомнились моментально. Джин был интересен, но закрыт, давая узнать о себе крупицы, и даже их хватило, чтобы повестись. Первые лучи.

✭ ✭ ✭

В своём темпе шло время, прибавляя их знакомству бо́льший срок. Они были слишком разные для обычной дружбы, которая всё-таки существовала, поэтому в один день привычно шумный Намджун негромко сказал фразу, меняющую уравновешенный мир Джина полюсами. Проблемы с ориентацией и её определением — не редкость. Это только кажется, что знать себя наверняка просто. Сокджин тоже не знал, застанный врасплох словами о том, что им пора менять общение, что не видит его в качестве друга и сам не ощущает себя таковым. Хочет быть ближе. Предельно. Слаженный организм сбился со счетов, он попросил время, чтобы подумать над собой и предложением попробовать вместе. Закрылся на неделю, в которой вспоминал уже имеющиеся общие моменты, где был счастлив. Несмотря на то, что Джун — разгильдяй, и ничего, кроме улицы, ему с детства не нужно было, такой неактивный Джин чувствовал себя рядом с ним комфортно, а подобный комфорт испытывал только тогда, когда рисовал. И больше не тревожил факт неправильности подобных отношений. Солнце впервые стало показываться. Он дал свой ответ, звучащий коротко: «Давай попробуем». Радости Намджуна не было края, он подхватил своего теперь уже парня, кружа в руках, не реагируя на визги прекратить это немедленно. Но всё же отпустил, взял за руки, вновь заглянул в глаза, покорившие вольное сердце, и сказал: «Я обещаю тебя беречь». Джина никогда так крепко и долго не обнимали. Солнце взошло.

✭ ✭ ✭

Сокджин был немного старше, но это не было заметно совершенно, наоборот можно сказать, что он младший в их паре. Худой, но изящный, так что высокий и широкий Намджун мог запросто скрыть его за собой. Бледноватый, но по-аристократичному, за счёт чего виноградного оттенка губы лучше выделялись на естественно красивом лице. Сводили разум. Намджун не выдержал этой атаки, и спустя три недели их отношений украл первый поцелуй, не почувствовав сопротивления. — Я обещаю быть рядом, — прошептал тогда в губы, что только что целовал, которые тут же расцвели в улыбке. Скоро зенит, уже тепло. Вечерние прогулки, крепкие объятия, нежные поцелуи, долгие взгляды — всё так красиво. Родителям было некогда вдаваться в подробности взаимоотношений своих сыновей, поэтому они считали их друзьями, которые идеально поладили и помогли друг другу с чем-то справиться. Охотно разрешали оставаться друг у друга даже по праздникам, в один из которых Намджун зашёл дальше, Сокджин разрешил, отдавшись первой любви. Нежно, томно, горько-сладко. Зимняя ночь ещё никогда не была так горяча. Солнце осветило всё.

✭ ✭ ✭

Учились в разных школах, что тоже способствовало стёртым границам возраста, но уменьшало возможность чаще видеться. А после того, как её окончил Джин, Намджун поступил за ним следом в тот же университет. Но другая сфера общества стала влиять на него как-то странно. И если первый курс был только началом, на которое старший старался не обращать внимания, тихо плача вечерами от внезапного чувства одиночества. То следующий уже насторожил, нагоняя сильную тревожность, которой он давно не ощущал. Джуна словно подменили. Он стал грубым, резким, холодным. Его нередко можно было встретить в компании каких-то девушек и новых друзей. Он забивал на свои отношения, игнорируя звонки и сообщения, а когда всё же отвечал — язвил каждому. Однажды старший застал его в коридоре с первокурсницей, активно дающей себя лапать и целовать. Мерзко. Больно. Обидно. Те самые губы обещали не предавать. Но он предал. Зачем Сокджин терпел? То было не Солнце.

✭ ✭ ✭

Не выдержав мыслей о предательстве, длящемся уже не первый месяц, он потребовал объяснений у вновь хмельного парня, пришедшего за какими-то вещами в его квартирку. Удар. С раскрасневшейся щекой Джин упал назад, схватившись за самое раненое место — сердце. — Ты меня достал, — рычаще выкрикнул Нам, — я покажу тебе твоё место. Не переступать мне дорогу, я, чёрт возьми, мужик! А ты мне больше не нужен. В неподготовленное тело вбился член, доставляющий жгучую боль. Скулеж полный боли глушился ладонью сверху, на которой скапливалась горячая влага. Намджун поздно опомнился — он разбил его вдребезги. Поднял подбитое тело, и положил в ванную, отмывая следы своих же рук. — Я озверел, Джини. Я убью тебя так. Не хватайся за меня больше, мы погибнем вместе. Живи, — ушёл, и больше не вернулся, оставив его медленно умирать в своей боли. То было не Солнце, то был мираж.

✭ ✭ ✭

Беспробудные запои, беспорядочные связи, бессонные ночи — всё то, к чему упал Намджун, хотевший казаться безгранично крутым в глазах новых «друзей». После того случая, он, не помня себя уже который день подряд, ввязался в мир клубов и вечного кайфа. Да вот ирония: удовлетворения и кайфа, как такового, тут нет совершенно. Лишь страдания, из-за чего заливает это всё стремительно увеличивающимися литрами алкоголя. Но так не легче, это ужасно глупый самообман. Выйдя на учебу, меньше сильнее всего хотел увидеть Джина. Его и не было. Две недели подряд он никого не замечал, может, так и есть? Но завернув в левый корпус, где находятся более старшие курсы в своих аудиториях, он наткнулся на Пак Сунэ — старосту группы Сокджина, которая его остановила. — Здравствуй, Намджун-ще, у тебя есть пару минут? — негромко произносит немного взволнованная девушка, заглядывая в экран на наличие новых уведомлений. — Привет, да, что такое? — Ох, слушай, ты же хорошо знаком с Ким Сокджином, как мне известно? Мне нужно узнать, как он себя чувствует, где сейчас вообще. Не отвечает на наши звонки, я подумала, что с тобой у него всё же будет связь. — Нет, мы больше не общаемся, я не знаю, что с ним, — быстро отвечает Нам, но всё-таки интересуется темой, почувствовав неладное, — а что было? — Так жаль, я надеялась на тебя. Сокджину в этом месяце постоянно нездоровилось, приходил бледный, поникший, опухший. Я спрашивала что с ним, но он не говорил, тогда я посоветовала ему взять больничный, на что он сказал, что подумает. Доучился ту неделю, на этой уже не вышел, и вот сегодня четверг, можно считать, окончен, но он так и не реагирует на мои звонки и сообщения, хотя гудки постоянно идут. — Я… Я не замечал этого. Весь этот месяц, говоришь? Он был в университете? А раньше как? — что-то внутри кольнуло, не к добру это. — Раньше он хоть и бывал уставшим, но хотя бы живым, более бодрым, улыбаться старался. — Живым? А сейчас мёртвый, что-ли? Сунэ, ты не путаешь что-нибудь? — смысл слова понятен, но звучит всё равно устрашающе. — Да, живым, потому что, несмотря на какие-то личные проблемы, пытался что-то улучшить, не терял надежду. А сейчас он непонятно где, и я не могу сдать нормальный отсчёт своей группы. — Я узнаю, что с ним, и сообщу тебе. — Спасибо. Надеюсь, он уже в порядке, — разворачивается и идёт кабинет, оставив шлейф беспокойства, осадком севший на Намджуна. За свою жизнь он успел наобещать немалого, но только сейчас так сильно хочется разрушить последние обещания, данные Джину. «Не напишу» первым теряет силы, стоило Намджуну отправить сообщение, в котором пока просто почву подминает. «Не позвоню» растворяется в нескончаемых гудках, не позволяющих услышать нужный голос. «Не обниму» сгорает в желании вновь его прижать, как прежде. «Не спасу» мигает красным, потеряв переднюю частицу. Страх кутается в сознании. Джин никогда так не делал. Дождавшись окончания пар, выходит наружу, направляясь в один давно заученный адрес. Гудкам всё не было конца, как и покоя не убитым чувствам. Быть беде. Беде по вине Намджуна.

✭ ✭ ✭

Слёзы больше не могут течь; лёгкие задыхаться; сердце до боли сжиматься; горло жгуче саднить. Наконец-то окутывает тишина, и не забитые всхлипами уши её слышат. Опухшее лицо, в частности веки, перестают набухать, медленно оседая в прежнее положение, немного давая о себе знать. Стянутая и покрасневшая кожа степенно остывает, возвращая человеческий тон. Правда, глаза ещё будут режуще болеть, зато плакать больше не хотят. То, какой вакуум образуется в голове и грудине — не объяснить. Будто не просто успокоился, а на время умер, не успев закрыть глаза или хотя бы понять это. Словно со слезами вытекли не только боль-проблемы-мысли, ещё и все внутренности, оставив зиять пустоту в костной оболочке, покрытой мышцами и кожей. Тёплая ванна манит к себе, обещая успокоить, обогреть, усыпить. Она точно сдержит обещание. Медленно погружается, даже не сняв одежду, которую пора стирать — не вылезал ни с них, ни с кровати днями. Ткани быстро облепляют исхудалое тело, почти не холодно, просто внутрь рёбер так просто воду не залить. Пар неспешными вихрями поднимается вверх, повинуясь законам физики. Безжизненный взгляд красных глаз внимает танцу ленивых молекул. Температура постепенно опускается, значит пора. Мокрая ладонь поднимается к шкафчику с нужной бытовой химией и средствами гигиены, нашаривает нужное, ищет то, что станет ключом к выходу. Находит. Прохлада металла помогает себя отыскать. Лезвие оказывается между пальцев, не смеющих даже дрогнуть. Рука опускается к лицу, которое смотрит на своё ложное спасение, полагая, что другого и искать не нужно — всё обязательно должно завершиться так. Расслабившиеся мышцы находятся под толщей, лишь кисти и голова над водной гладью. Минута. Томить больше нет смысла. Но послышавшийся тихий звук уведомлений заставляет на долю оглянуться. Это не он, ему всё равно. Значит, так же и Сокджину. Небольшой кусочек острого металла уже давно согрелся, левое запястье ждёт своего узора, правая рука не дрожит, проводя точно по венам, вбиваясь глубже. Прерывистый выдох — выдох фальшивого облегчения. Кап-кап-кап. Посыпался звёздный дождь. Капли усилили своё окрашивание идеально прозрачной воды, стоило венам правой стороны повторить предшествующую участь. Галактика растеклась по всей ванной. Звёзды должны сиять, а не тонуть.

Вдох.

Глаза, не успевшие восстановиться, снова залились слезами. Ладони в последний раз дотрагиваются до них, придавая даже кристаллическим слезам ярко красный, застывший на призрачно красивом лице. Кровавые дорожки ведут по впалым щекам и изящной шее к такому же кровавому морю разочарования.

Выдох.

Руки опускаются в воду, напоминающую его собственные картины Вселенной — такой же насыщенной цветом. Она забирает себе боль и высасывает жизнь, не давая крови свернуться, чтобы закрыть раны. Сонливость прокрадывается в небольшую ванную, оседая густеющим туманом на широкие плечи, надавливая с секундой сильнее. Хочется спать, веки порываются закрыться, скорее утянуть в бесконечно белый. И снова до ушей доносится звук. Снова телефон? Словно стук. Или нет — голос. Голос Намджуна. Он зовёт, просит, окликает. Но это не он. Не может быть. Сказал никогда больше не напишет, позвонит, обнимет, спасёт. Уже и нечего спасать, он не сдержал своих первых обещаний. Винная вода остывает в унисон бледнеющему телу. Пухлые, искусные и разорванные губы посинели от отсутствия тепла поцелуев, оставив на себе след последнего слова: «Намджун». Глаза перестали болеть и видеть. Разбитая жизнь покинула настрадавшееся тело. Космос потух. Сверхновая звезда — погибшая. Он полагал, что стал для Намджуна преградой к лучшей жизни без него. Думал, что топит его будущее и решил потопить себя, убравшись с его пути, прекратив при этом свой. Наивно, глупо, безрассудно искать выход на дне колодца, полном слёз. Решение есть всегда, нужно дать себе помочь, если сам не справляешься. Нельзя привязывать себя к тому, кто не ценит твою неповторимую жизнь. Нужно бороться за себя. До конца.

✭ ✭ ✭

Гудки. Гудки. Гудки. Их разделяют только гудки, заменяющие родной голос. Намджун не оставляет попыток дозвониться, пока бежит к нему домой, но тщетно — он не берёт. Квартира Сокджина находится не очень далеко от университета, но у Джуна уже горят лёгкие от безостановочного бега. Он стал бесконтрольно терять физическую форму, стоило ему пойти по чужому вредоносному примеру. «А всё ведь могло быть иначе» — проносится в голове. Могло. Добежав до нужного места, пытается открыть подъездную дверь. Получается пройти только тогда, когда оттуда кто-то выходит. Рывок. Пару этажей остаются позади, закручиваясь в лестничный пролёт, как в петлю времени. Седьмой этаж достигнут. Квартира семьдесят три. Дверь тёмно-коричневого цвета. Всё это хранит свою историю. Он думал, что больше сюда не придёт, но ключ так и не вернул. Несколько раз постучал, звал, просил открыть дверь или просто сказать, что он в порядке. Тишина. В одно мгновение ему послышалось собственное имя. Нужно открывать самому. Дверь раскрылась, а в нос с порога ударил противный запах железа. «Что это?». — Джин, где ты? Прости, что снова заявился, мне нужно только узнать, что с тобой, — мелкими шагами ступая внутрь, боится того, чего сам не знает, — Джин? Прихожая темна. В кухню словно не заходили несколько лет. Зал посерел. Комната пуста, но разворочена, а на кровати ещё светящийся экран говорит о том, что он всё-таки не мог выйти. «Где он?». Незапертая дверь в ванную и горящий в ней свет, зазывают войти внутрь. Скребущий железный запах не покидает ноздри. Ладонь тянется к дверной ручке, раскрывая её. Он здесь. — Джин? Тебе плохо? Почему ты не отзываешься… — кровавая ванна раскрывается взору, — Джин! Что ты наделал?! Очнись! Не остывшее тело тревожат дрожащие руки. Поздно. Они поднимают исполосанные локти, с которых ещё стекают красные дорожки, пятная убийцу. Уходящее тепло и горячие слёзы прожигают кожу. Пальцы касаются лица с кровавыми разводами, чётко выделяющихся из-за бледности. Он совсем исхудал, он опять ничего не ел, его некому было заставить. Во всем виноват Намджун. Приехавшая скорая констатировала смерть, тело забрала в морг, а Джуна в больницу — истерика не заканчивалась. Дело заводить не стали, поскольку никто из окружения не мог ничего толком сказать: «Всегда был довольно закрытым, спокойным, малообщительным. Никогда не говорил о чём-то суицидальном. Никогда ни с кем не ругался. Никогда не жаловался на что-нибудь». Все как один твердили, что даже подумать о подобном не могли. Один Намджун знал, каким на самом деле мог быть Сокджин, и кто в действительности виновен. Но нескончаемое шоковое состояние не позволило и слова сказать. Джина скромно и тихо похоронили, не пустив при этом Джуна из-за психического состояния. Он восстанавливался несколько месяцев после своих же растерзанных обвинений в его решении покончить с собой. Жизнь продолжается, несмотря ни на что, но теперь она совершенно другая. Теперь Ким Намджун твёрдо стоит на своём мнении, не подвергается ничью влиянию, идёт своим путём, не позволяя никому собою управлять. Но неужели, чтобы понять это, нужно было кого-то потерять? Это жестокие крайности, до которых ни в коем случае нельзя доходить. Ведь в первую очередь нужно научиться уважать себя и своё состояние, что ценнее всего. Жизнь нужно любить, как бы тяжело не было сейчас, ведь потом, весна снова начнёт цвести, а Солнце взойдёт над горизонтом, и это будет вовсе не мираж.

Life goes on without us