Разобраться в нас

— Она тебя ждала, пока не уснула. Вот держи, - Сакура достала из-под вазочки с конфетами записку: «Папочка, если ты это читаешь, значит, я уже сплю. Прости. Я ждала. Надеюсь, что ты не сильно устал, мама тебя тоже ждет. Покушай хорошо и наберись сил. Разбуди меня, пожалуйста, если выйдешь в дорогу рано. Мне будет грустно, если не смогу с тобой попрощаться, хоть ты и скоро вернешься. Люблю тебя. Сарада». «И она туда же», — тяжело вздохнул не без улыбки. Конечно, ему льстило такое внимание. В день семьи он бы душу продал только за одно ее ласковое слово. Саске сложил послание вчетверо и положил во внутренний карман кофты. — Ты всегда вкусно готовила, — мужчина начал уплетать приготовленный на скорую руку рис с яйцом. — Правда? Не помню, чтобы чем-то кормила тебя до брака, — Сакура задумалась, замерев с горячим чайником в руках. — Ты просто не помнишь, — он поспешил положить в рот еще комочек риса. По сути, он не соврал — память о себе он стер, оставив на задворках ее сознания лишь самые важные слова. — Наверно, — она присела рядом. Женщина любила наблюдать за мужем, когда он ест. Как ходят желваки, перекатывается адамово яблоко при глотании, движется подбородок, как он иногда быстро облизывает губы. Еще она любила наблюдать, как он бреется, чистит зубы, расчесывается. Она так соскучилась по этим простым ежедневным процедурам мужа, что каждый раз, когда он вешал сушиться стирку или заправлял постель, или, когда менял лампочку в люстре, она была полностью поглощена наблюдением, дышала через раз. Для кого-то привычное, для нее это было не то что непривычным, а удивительным, уникальным, редким. Она отвлеклась, только когда он положил палочки на стол. — Спасибо, — он посмотрел в глаза цвета нефрита напротив, любующиеся, искрящиеся неподдельной радостью, обожанием. Рука нашла ее руку и, как несколько дней назад до всех опасных приключений в прошлом, большой палец стал выводить круги на внутренней стороне нежной ладони, чуть надавливая, опускаясь к сплетению крупных видимых вен на запястье, растирая чуткий холм Венеры: «Теперь-то можно». — Как прошло? Ты уже был у Наруто? — Потом обязательно расскажу. Пока сам до конца не поверил. Надо все обдумать. Она уже привыкла к его «потом», поэтому нисколько не обиделась, тем более, что понимала — ее муж был в бою и сильно устал. Она накрыла свободной рукой их сцепленные, но неспокойные руки, а он, хоть пульс и подскочил на несколько ударов, постарался не подать виду, чтобы не разбаловать свою женушку. — Скажу только, что был в прошлом с Боруто. Мы попали в то время, когда я только ушел из деревни, — он опустил взгляд в пустую тарелку, — Успел многое понять. То, что раньше не брал во внимание, о чем не задумывался. А главное — тебя. Твое одиночество. — Поэтому ты извинился, когда пришел? — теперь она тоже прятала гордо-смущенные глаза. — И не только поэтому, — он отпустил ее руку, обошел стол и уселся рядом, ожидая, когда она сможет справиться со своими нервами, что, по-видимому, клубились и перехлестывали за бортики самообладания. Победоносное «наконец-то ты понял» боролось с жалостью к себе, которая еще хранилась в отдельной запылившейся коробочке, но оно было бессильно против Сакуры — мудрой женщины, прощающей, помогающей, понимающей, однажды решившей стать его половиной, осознавая, что легко никогда не будет. Она медленно поднялась на непослушные от волнения ноги и притянула к своей груди бедовую макушку с кое-где запутавшимися прядками. Тут же почувствовала, тяжелую сильную руку, обвившую поясницу. Ее глаза глядели через туман накативших слез, которые крупными каплями впитывались смоляными волосами. Женщина чувствовала горячее дыхание, знала, что таким оно может стать только, от несдерживаемых сильных эмоций: страсти или горьких слез. Но он не плакал, она оставила это за собой, только прижимался крепче, успокаивая обоих. — Ты понял и свое одиночество. Да, ты был самостоятельным и сильным, но ты не переставал быть мальчиком, который потерял свою семью. Маленьким мальчиком, — она шептала, не переставая гладить затылок и лопатки, скрытые черным плащом. Она ничего ему не доказывала сейчас. Просто была матерью и женой, как умела.

***

Сарада безмятежно уснула. Она так устала от сегодняшних безрезультатных поисков злоумышленников и переживаний об отце и Боруто, что два силуэта в дверном проеме ее комнаты, казались ей продолжением сна. Она насторожилась, когда услышала шепот и еле слышный скрип половиц, но не выдала себя, даже веки не дрогнули. — Ей не холодно? — папа сел рядом, опершись на колено. Теплая широкая ладонь коснулась ее открытого плеча. Он натянул легкое одеяло до подбородка, подоткнул его в ногах, чтобы не поступал прохладный воздух, спрятал ее свисающую руку под одеяло, а затем она почувствовала совсем рядом его запах — запах чего-то большого, надежного, бесстрашного. Его она помнит на уровне подсознания, как материнское молоко. Но сейчас к запаху папы подмешались всполохи гари и сочной травы. Скорее всего много падал, стесывая собой почву, еще не менял одежду, но все равно очень приятно. Оставил невесомый поцелуй на лбу, обычно прикрытом протектором. Через густой заборчик из ресниц девочка видела ее и его. Она молодой гибкой веточкой льнула спиной к широкой груди. Плечи мужчины на голову возвышались над ее покатыми, совсем девичьими. Его ладонь полностью накрыла треугольник кожи над поясом ее штанов, трепетно провела пятерней сжимая и разжимая по коже - там, где возможно скоро будет их новое продолжение. Они стояли так несколько минут, молчаливо беседуя обо всем, что еще не сказали друг другу ранее. В какой-то момент, будто условившись, она развернулась к нему, а мужчина с напором, но больше с долей неловкости, приблизился, легонько стукнув ее головой о рейку проема. Рука обвила нижнюю челюсть любимой, обжигая грубыми подушечками пальцев холодную мочку уха, предваряя долгий тягучий, как меласса, поцелуй. Она же поглаживала его культю, которая никогда не казалась ей враждебной и уж тем более жалкой или отталкивающей. Вторая ладошка поместилась между пуговицами рубашки, легла на открытую разгоряченную кожу груди, скрывающую рысцу сердцебиения. Его рука сползла, ответно заключив ее левую грудь в ослабленные тиски, подцепляя через тонкую ткань платья косточку лифа. Поцелуй принужденно успокаивался, словно спор — затихал, обнаруживая истину — их невозможность друг без друга. — Устал, — провела вверх по непослушным волосам, раскрывая риннеган, — Наберу для тебя ванну. — Для нас, — прочитала по губам в голубоватом свете ночника. Они еще стояли так, не оставив и проблеска света между своими телами. Сакура довольно зарделась пряча лицо у него на груди. «Теперь точно можно», — подумал Саске, вдыхая ее вишневый шампунь. «Мама с папой извращенцы», — Сарада перевернулась на другой бок, «развязывая руки» своему отцу. Дверь ее комнаты бесшумно затворилась.