Ундина

Из горла, вместо слов — влага соленая да тина болотная льются быстрой струей. В девичьих волосах спутались ракушки, солью присыпаны, а на губах — оскал. Дева из страшного сна, человеческого в ней — ни грамма. Дань угасшей любви — в море тонущий парусник. Камнем на дно уйду ради встречи с тобою, море нагонит волну, метра два высотою… Сердце заполонит тиной болотной — смерть! Тихий русалочий смех пробирает до мозга костей. Чешуей блестит хвост рыбий, словно ножом, вспарывающий воду, оголенное плечо поцелуи манит, но руки — как обычно, впрочем — утаскивают под воду. Птице нужна воля вольная, змея покорно тишины и покоя просит. А что же, спрашивается, русалке требуется, дабы утолить свой вековой неутолимый голод. Острые зубы твои, вскрывающие яремную вену, так же, со вкусом прокусывают язык, когда тонкие губы приникают в страстном, диком поцелуе к до безумия доверчивым губам моим… а я — прошу большего… Это подводный ад, да воздадим хвалу боли взаимопричиняемой!.. Аккорд на расстроенной арфе, кажется, душу мою потихоньку расстраивает. Я не прошу любви, тем более, той, что именуется взаимной. Но что-то меня томит, манит в моря пучины. Быть бы мне рыбой морской, плавать подле тебя, вассалом твоим наречься и службу свою нести рыбью. Такова тяжкая доля двуногих, хвоста не имеющих от рождения. Нас зовёт море, сирен пение, а мы — и страдаем от плаванья неумения. Ундина, любовь моя! Что же так горько мне? Зачем ты мне не дана, когда даны боль и убивающее неисполнением своим желание? Рук твоих холодок на продрогшей моей спине, голос твой — в голове — тихое моря шипение…