он был тёплый, а ты холодный

юнги смотрит на него с самой искренней заботой и любовью, которые растут в нем, как прекрасные цветы. он берет его за руку, ласкает кожу кончиками пальцев, касается щеки костяшками теплых рук и тянется за поцелуем в уголок губ, таких нежных и любимых; после обхватывает шею обеими руками и тянет на себя, лишь бы быть ближе. еще и еще, чтобы и миллиметра между ними не осталось, чтобы никто не смел сказать, что они друг от друга далеко. юнги все эти чувства, накрывающие его огромной волной, что сносит разум к чертям, нравится слишком сильно, да настолько, что он готов утонуть. и тонет. тонет без оглядки, без шанса на спасение, а еще безотказно, сам ко дну все ближе льнет, ластится к бездне, будто совсем из ума выживший. никто спасать и не собирается, казалось бы, потому мин прикрывает глаза и позволяет себе захлебнуться. — блять, неужели ты снова травишь себя этим дерьмом? его одергивают сначала, а после даже встряхивают, лишь бы в сознание пришел и вернулся с небес на землю, но юнги будто никого не слышит и ничего, кроме своего воображения, не чувствует. ему хорошо так, как никогда не было, он ловит кайф, счастье и приливы энергии, которые, кажется, ничто исчерпать не сможет. только вот чужие пальцы больнее впиваются в кожу, оставляя после себя небольшие красные отметины, которые явно превратятся в синяки, а после ладонь ударяет по щеке, благодаря чему юнги резко распахивает глаза и хмуро смотрит на стоящего рядом парня. — сколько ты выпил? — пальцы сжимают щеки, заставляя поднять голову и смотреть глаза в глаза. — и сколько дури ты выкурил? — он был таким теплым, а ты холодный, — юнги убирает от себя руки парня, после трет щеки, которые слегка болят от чужой силы и бубнит, что не помнит, хотя все он прекрасно помнит. просто сознаваться не хочется. — сколько, я спрашиваю? — пока ты не приперся, я чувствовал его тепло, касания, я даже поцеловать его почти успел. я потратил на эту наркоту большую сумму, чтоб ты знал. мне обещали, что я буду в своих фантазиях как минимум трое суток! — возмущается мин, поднимаясь на ноги, но падает обратно на диван, потому что его плеч касаются все еще холодные ладони. — пусти… — мне похуй на тебя, но я не хочу, чтобы ты сдох, в очередной раз обдолбавшись новой дозой. ты и так низко пал, куда еще ниже? юнги все же уходит, прихватив с собой чужие сигареты, прячется на балконе, пытаясь привести мысли в порядок и вновь сосредоточиться на том, что доставляло удовольствие еще десять минут назад, но получается лишь смотреть вдаль, выдыхая сизую струю дыма куда-то в сторону. чонгук заебал, он вечно приходит и обламывает кайф, появляется именно в тот момент, когда юнги почти доходит до точки невозврата, спасает, своими ледяными руками из самой бездны достает, только вот юнги его об этом не просил. никогда. он столько раз обламывал, как юнги казалось, последнюю минуту жизни, доставал из тьмы, приводя в сознание. только вот юнги это не нужно, потому что он откровенно заебался от этого пиздеца, что творится в его голове, сердце и жизни, которую он все никак оборвать не может. — я думал, ты сильнее, чем показываешь, а ты слабак. в следующий раз я тебя спасать не собираюсь. и еще, — чонгук роется в карманах, пытается что-то найти, но, судя по тому, как он разворачивается и уходит в комнату, не находит. и возвращается спустя пару минут, протягивая юнги пакетик с футболкой, которую юнги давно хотел. — с наступающим, но больше мне не пиши и не звони. я конкретно заебался спасать твой зад каждый раз, когда ты пытаешься себя убить. делай, что захочется, теперь это не мои заботы. юнги сначала хмурится, достав футболку, после улыбается, радуясь, как маленький ребенок, но после до него доходят чоновские слова, которые бьют ниже пояса. старший такого уж точно не планировал в этом году, потому что чонгук, пусть и придурок, но нужен юнги, как никто другой. — я завяжу, только не уходи… — тихо бубнит мин, пытаясь не разреветься, как ребенок, от которого уходит собственная мать. — я правда не буду больше, чонгук, только не уходит. чонгук сначала закатывает глаза, бросает короткое «успехов в будущем», а после уходит, оставив парня одного в прокуренной квартире. он даже доходит до следующей улицы, успев выкурить три подряд, вот только мысль о том, что юнги и правда может сдохнуть не дает чону покоя. да, ему плевать на него, он даже подбешивает слишком часто своей глупостью, вот только другого не изменить на данный этап жизни: сколько бы юнги не злил и не отталкивал, чонгук к нему привязался. он бы с легкостью мог от него избавиться, выкинуть из своей жизни, если бы не жалость к крошечному хену, который, кажется, и правда сдохнет, стоит ему остаться в одиночестве. потому чон, купив еды и минералки, возвращается к все также сидящему на балконе юнги, который уже дрожит от того, насколько ему холодно. он берет его на руки, слушает возмущения о том, кАк СиЛьНо ПоБьЕт его юнги, только и бровью не ведет, потому что тот не рискнет, а если все же сделает это, то сам же и получит. — придурок, — бубнит себе под нос мин, так, чтобы чонгук точно не услышал, только вот он все же хмурится слегка, давая понять, что старшему пора закрыть рот. — заболеешь — твои проблемы, сам себе за лекарствами бегать будешь, а я буду наблюдать и злорадствовать, потому что я предупреждал, что нужно сначала думать, а потом делать. если бы я не вернулся, так там бы и умер от холода? — тебе так заботливо все равно, аж душу греет, — прыскает в кулак юнги, а после кашляет. чонгук на следующий день все же идет в аптеку за лекарствами, заодно купив и две бутылки минералки, потому что юнги вчера явно перебрал с алкоголем.