Feel something

Иногда Тони кажется, что его вина не в том, что он сделал что-то плохое. Его вина в том, что он не сделал ничего. Далеко ходить не нужно, начать с молодости. Он не изучил, как вести дела компании. Не поинтересовался мотивами и личными интересами Обадайи, не уделил внимания сотрудникам. Ни разу не задался вопросом, куда уходят средства корпорации. Вся его беда в том, что праздная жизнь вытеснила ответственность, и с последней он до сих пор не сдружился. Ночами в Афганистане Тони не думал о том, что плохого натворил в своей развеселой истории. Он думал, о том, как бы не замерзнуть к черту. Редкие часы полусна условно принимались за ночь, и тогда зуб на зуб не попадал, особенно, учитывая его полуубитое состояние. Но человек ко всему привыкает — и он привык к происходящему. К пропитавшейся потом и маслом одежде, напряженности, неизбежности будущего. Поэтому в редкие минуты перерыва или бессонницы мыслям нужно было хвататься за прочее. За то, о чем он размышлял раньше. Сегодня Тони во всем цивилизованном и чистом круглосуточно пытается встать на путь изменения. Сидит в мастерской, прячется от мира, которому сам себя назначил должником, не хочет из него выбираться. Будто старается делами нынешними исправить старые, совершить запоздалую революцию, но реверсии не случается, а с ней новый день. Он все еще не спас Инсена, и это не только про жизнь. Он не спас его душу, его семью. Как не спас Пеппер, душит ее каждую секунду, но и отпустить не может. Тони не знает, как жить с этим чувством, раскорячившим всю грудную клетку. На него сваливается новый мир, он его с неохотой принимает. Создает защиту для мира своего, но разрушает Заковию, а потом опять спасает. И в эти секунды Тони кажется, что лучше всего у него получается жить в минуты кризиса. Для него было бы проще, если бы на Землю каждый день обрушивались инопланетные вторжения, руки были бы заняты делом, а голова — планами. Теперь же его терзают мысли. Тони боится ответственности. Он, конечно, никогда не признается себе в этом, но гораздо проще одному. Не нужно отчитываться, не нужно терзаться, поэтому он и соглашается на подписание Заковианского договора. Как будто ему полегчает, когда он поставит пару галочек и передаст полномочия кому-то другому. А потом он все упускает, и Роуди падает с небес, придавленный его ошибками. Только приземляется он не в теорию вероятностей, а на твердую сырую землю. И Тони вновь все испортил. Тони не нужна ответственность. Ему не нужен лезущий под руку мальчишка, вздорный, наглый подросток, который осмеливается не только возражать — действовать исподтишка. Питер его не слушается, а ведь Тони слушают все, нравится это им или нет. Питер лезет к Стервятнику, забирается на злосчастный корабль. Тони забирает костюм, и это не воспитательный момент — чистое раздражение. Тони понимает, почему его так сильно это раздражает, как раздражает Стив, с его стремлением к справедливости, как выводит из себя Наташа с редкими, но точными нотациями. Потому что Питер делает. А он нет. Его попытки исправить ситуацию уже никому не нужны, он не сделал, не остановил, не учел. Тони не загладить вину, в то время как у Питера есть самое ценное — неудача. Он знает, что сделал все возможное, даже если провалился. Тони может сказать, что он с треском похерил все существующее, и пальцем не пошевелив. — Почему ты это делаешь, Питер? — спрашивает он в один из плохих дней. С этого вопроса началось их знакомство и подростковый ответ был наивным, но уместным. Детям легче верить во что-то нереальное, но вот уже два года прошло, а Питера по-прежнему не удержать на месте. — Делаю что? Питер отрывается от копания в костюме, смотрит на Тони. У него на носу черное пятнышко, на щеке чернила, и все в Тони противится этой искренности и наивности в карих глазах. Потому что у Питера все просто: брать и делать. Без сомнений. — Все это, — Тони поводит рукой, — ты постоянно спасаешь людей, рвешься решать каждую проблему, не спрашивая, нужно это или нет, сделаешь ли хуже. Почему? Тони знает, что звучит грубо и резко, видит, как Питер сжимается под его колючим взглядом, И ему становится немного легче. Не потому что он задушит подростковое рвение, а потому что Питер станет остерегаться, будет думать наперед. — Я, я не знаю. Потому что так надо, — пожимает плечами Питер, отводя взгляд. Это Тони и бесит. Так надо. Кто из великих мыслителей придумал, что так надо? — То есть, вообще-то, — спустя минут десять тяжелого молчания, Питер набирается духу, — потому что я не спас дядю Бена. Наверное поэтому. Он опять рассматривает свои руки. Тони молчит, но недолго. — Тебе кажется, что так ты искупаешь вину? — Нет, — мотает головой Питер, — не совсем. Может, это и служит порывом, когда мне страшно, или лениво, или на улице холодно, а Мэй приготовила пирог с сыром, но на самом деле я просто думаю о том, что могу кому-то помочь. Кто, если не я? Тони откладывает инструменты, которые резко прибавляют в весе. Почему из уст Питера это звучит так просто и очевидно? — Извини, — говорит он, тяжело упираясь ладонями на столешницу, переводит дыхание, чувствуя, что пульс зашкаливает, — я не хотел так влезать. — Это ничего, — Питер возвращается к костюму, пожимая плечами, и Тони не знает, насколько глубоко он дернул ранку на его душе, — а почему это делаете вы? — Потому что мне страшно. Тони шепчет совсем неуловимо, неразборчиво, будто слова могут выдать его с головой. Но вот она правда, как есть. Ему страшно, что если он не сделает ничего — все станет еще хуже. — Что вы сказали? — переспрашивает Питер, не расслышав. — Потому что кто-то должен это делать. Тони через силу улыбается, и Питер ободряюще ему кивает. За окном разбиваются первые капли дождя, а они оба делают вид, что идеальный слух Питера не уловил предыдущего признания. Ведь Тони это только кажется.