bruise.

"Кто не хочет умирать, тот умрет быстрее всех, но останется призраком в голове целого человечества".

Первые пару недель учебы втоптали остатки осознанности в грязь, которая была постоянным жителем дождливого города Н. Подростки ходили с привычными серыми провинциями под глазами, с ресницами в виде паучьих лапок и с перебитыми ступнями. Книгу, одолженную Торо, Фрэнк тоже втоптал в грязь за ее чрезмерно клишированный сюжет. Хотя Айеро понимал автора. Этот мир слишком стар, поэтому без клише обойтись невозможно. Кудрявого зубрилки сегодня не было в школе. Он уехал с мамой куда-то, где деревья выше неба и воздух чище, чем во всем мире. Именно из-за отсутствия Рэя вторая перемена была свободной, поэтому Фрэнк бесцельно бродил по школе. Пройдя мимо бесконечного количества шкафчиков, Айеро остановился у одного из последних, переделанного в место встречи для всех друзей Нила Джонса. Так его звали до двадцать третьего августа. – Фрэнсис говорит, что это нихера не передоз, – шептал кто-то в стороне, – Она хорошо его знала. – Я видел его в тот день. Он выглядел таким счастливым, я просто не могу поверить... Чужой шепот смешивался в мерзкую глинистую грязь в черепной коробке, но Айеро оставался на месте и слушал. Вскоре прозвенел звонок. Всем разойтись! Третьим уроком физ-ра, идти на которую хотелось меньше всего в жизни. Меньше, чем ходить с мамой по комиссионкам. Нил с фотографии смотрел куда-то в ноги Фрэнка. Если быть точнее, на его колени. Джонс был одним из кучки королей школы. Но, несмотря на это, он был хорошим парнем. Как-то в шестом классе они с Фрэнком даже за соседними партами сидели и Нил давал слишком беспечному Айеро списывать домашку. Не сказать, что Фрэнку было жаль Нила. Не сказать, что он был в отчаянии и потерял что-то, что имело большое значение в его жизни. Просто было немного не по себе. Это всегда очень ломает, когда кто-то из ровесников умирает. Это событие заставляет думать о том, что смерть всегда бродит где-то рядом. Она не пятьдесят лет назад и не шестьдесят восемь после. Она здесь. – Хей, Фрэнки. Скорбишь о друге? – Джерард оказался позади Фрэнка, где-то по левую сторону. – Он мне не... Ну, в смысле, – Айеро мысленно дернул себя за волосы, – Я просто стою здесь. Не у алтаря памяти, а просто здесь. – Просто здесь, хм... Джерард встал рядом с Фрэнком. – Я тоже постою просто здесь, ладно? – Найди себе другое здесь. – Твоего кудрявого приятеля нигде не видно сегодня. Рэй, кажется. – Торо. Рэй Торо. – Он похож на супер героя. Странное молчание и звук мяча, отскакивающего от пола и стен, заполнили коридор. Мир казался огромным пустым коридором, а от Джерарда пахло августом (гнилыми яблоками и шерстью). После недолгого молчания ноябрьский холод вновь заговорил. – Я хочу кофе. Ты любишь кофе? – Оно странное. Я больше люблю горячий шоколад. – Ты просто не пробовал толковый кофе. Бойфренд моей мамы недавно был в Индии, гостил у друзей-слонов. Он привез оттуда настоящие зерна робусты. Хочешь попробовать? – Ты на меня не злишься? – А за что мне на тебя злиться? – За то, что я назвал тебя странным. – С тебя вишневая жвачка, душа, диск с любимыми мультиками и мы квиты. В одно мгновенье все стало таким неважным. И странным. А еще немного ненадежным. Но, несмотря на все это, Айеро пошел в логово холода, дабы согреться индийским кофе и, возможно, еще чем-то. Торо все равно не было в городе, поэтому делать совершенно нечего. Только ловить сонных мух и отрывать им крылья. Ну и идти с Джерардом в сторону супермаркета. – Что лучше: дыня или тыква? Фрэнк сморщил нос на этот вопрос. – Гадость какая. Что это? Джерард передал Айеро в руки небольшой пакетик с надписью, сделанной явно дерьмовым дизайнером. Цукаты. Шурша цветными пачками сладко-соленых гадостей, два юных вора, которых следовало бы посадить в одиночные камеры, а потом и вовсе поджарить на электрическом стуле, шли в сторону дома и были уже совсем близко к нему. – Знаешь, Фрэнк, я тебе соврал. В коридоре было темно и пахло чем-то тяжелыми. Кажется, благовониями. Тело Айеро пробили маленькие разряды тока. Один за другим. Скрип... Щелк! Статическое электричество! Чудо совокупности явлений, связанных с возникновением, сохранением и релаксацией свободного электрического заряда на поверхности или в объёме диэлектриков или на изолированных проводниках. – У меня нет ни зерен робусты, ни даже арабики. Только обычная растворимая гадость и вишневый сидр, спрятанный в шкафу. Кроссовок на одной ноге, шнурки, ползающие по полу и легкий прищур. – Я просто хотел прогулять, а одному скучно, – тихое молчание, – Это за то, что назвал странным. Дальше две тени проскользнули по лестнице вверх. На втором этаже было светлее, больше воздуха, а по полу гулял сквозняк. – Добро пожаловать в логово идеального беспорядка и бутылок из-под газировок под кроватью. Первое, что увидел Фрэнк – это бруснично-красное пятно на стене. Прямо возле кровати. Мама бы прибила его за такое, сотвори он это в своей комнате. Второе, что стукнулось об голову с глухим звоном – это то, что Джерард сидел возле стеклянного ящика, уютно расположившегося на подоконнике, и тонкая седая прядь в чужих космах. Подойдя ближе к Джи, Айеро, с сахарно-детским интересом в хризоберилловых глазах, заглянул в прозрачный ящик. – Это черепашка. Ее зовут Распутин. Удивленный смешок и легкий толчок в чужое плечо. – Почему ее зовут Распутин? – Очень сложно, практически невозможно определить пол черепашонка возрастом до года, но мне очень хотелось дать ей имя. Поэтому она Распутин. Распутин с зеленой спинкой вытянула голову и Джерард включил ей лампу, чтобы она погрелась немного. – Изначально их было двое, но Изумрудик как-то сбежал и я нашел его только через неделю, высохшего под шкафом. Уэй вдруг помрачнел, похолодел, а потом нелогично потеплел. – Оу, Джерард, мне... Очень жаль. Фрэнк неуверенно, даже с опаской положил ладонь на плечо темноволосого и криво, по-собачьи улыбнулся. – Расслабься, – Джи посмеялся и слегка толкнул Фрэнка в плечо, – Мне было двенадцать тогда, я даже не понял что произошло. И вновь Фрэнка удивил Джерард. Удивил. Удивил. Удивил. Захотелось стать Изумрудиком и засохнуть под шкафом. – Ты любишь ужастики? Кошмар на улице Вязов, там, Крик. – С дешевыми спецэффектами? – Нет. С очень дешевыми спецэффектами. Хрустящая сахарная улыбка, тихое постукивание костлявых веток об стекло и отсутствие кофе. Все это словно сладкий горячий сироп, заливаемый в желудок. Наверное, появится одна огромная язва на всю душу от него. Джерард старался тихо шуршать чем-то в огромном шкафу (он был действительно огромным, Фрэнк думал, что там можно жить), но у него это плохо получалось и он то и дело позвякивал чем-то об толстые, темно-вишневые стенки. – Надеюсь сидр станет хорошей заменой кофе. – Будем пить днем? В ответ молчание и звяк стекла об холодный пол. Он был как поэма, отвечающая на глупый вопрос всему человечеству. – Можем дождаться вечера, если хочешь. – К черту. И они все равно дождались вечера. Два хрустящих, разломанных на две, на четрые, на восемь частей сахарных, подгоревших леденца смотрели самый ужасный фильм этого мира. Желтоватые, широко раскрытые глаза, не отрываясь от экрана, рассматривали мигающую картинку. – А ты боишься темноты? – Фрэнк говорил тихо, чтобы не спугнуть желтые звездочки в глазах Джерарда. – А ты что, хочешь меня напугать? Тихий клыкастый смешок. Вслед за ним уверенные неловкие телодвижения в сторону телевизора. Щелк! Бух! Айеро выключил телевизор, потому что захотел проверить Джерарда на страх темноты просто так. Он не думал, что произойдет что-то такое. Надеялся вызвать тихий, сахарно-острый смешок. – Фрэнк, это ты? Фрэнки, включи свет! Подросток, поджав хвост, с грохотом ринулся к выключателю. Щелк. Циркулирующий ноябрьский холод с самой августовской душой и светящимися лунными глазами сидел, вжимаясь спиной в ребра кровати. – Фрэнки, да. Я боюсь темноты, да. Перетрудившийся телевизор недовольно и тихо потрескивал, а черпашка по имени Распутин уже, кажется, спала. Айеро присел рядом. Вжался в стенки кровати позвоночником. Стыдно. – Украду для тебя пачку кислого мармелада, консервированные персики и ванильные свечки. – И диск с какой-нибудь жуткой классикой по уцененке. Хрусть-хрусть. Внутри что-то приятно хрустело. Как светящиеся палочки, которые нужно как следует поломать, чтобы они светились. За окном спорили собаки. "Я сожру эти кости!" "Нет, они мои!" А люстра и бумажная пыльная вселенная под ней вселяли надежду на то, что завтрашний день не наступит, а ночь будет длиться бесконечно вечно.