Легенда о Боге смерти

Много столетий минуло с тех давних пор, но путник, волей случая забредший в глухую горную деревушку на севере Норвегии, до сих пор может услышать от древней, высушенной суровым ветром и холодом старухи эту легенду. Легенду о мрачном боге — жнеце человеческих душ. Легенду о Боге смерти, что, на свою беду, полюбил смертную. Конечно, в современных преданиях мало что осталось таким, каким оно было века назад. В разные времена они всегда рассказывались по-разному: становясь то романтической балладой, какую слёзно пели барды, то страшилкой, которой нерадивые няньки пугали малышей, то нежной колыбельной с сахарно-счастливым финалом. И, когда густая безлунная ночь опускается на покатые ветхие крыши редких домов, старуха велит затворить покрепче ставни и двери, и дети, дрожа от нетерпения, рассаживаются вокруг нее тесным полукругом. Старуха долго жует последними оставшимися зубами сморщенную губу, слушая то траурный плач ветра за окнами, будто служащего в этот вечер по кому-то панихиду, то тихий треск пламени плавящейся кривой свечи. Наконец, она глухо кашляет и начинает свою историю скрипучим тихим голосом: — В долине, где ветер снежинки вертит И холод стал полосой, разделяющей жизнь и смерть И там вырос в деревне аленький цветок И нынче нету в мире том странней, чем Бог, возжелавший бы человека…

***

— Слыхали, слыхали, что говорят?! На ворвавшуюся в таверну, как вихрь, белокурую и раскрасневшуюся Нанну оборачиваются почти все присутствующие, за исключением древнего старичка у окна, потому что тот глух на оба уха и попросту не замечает ничего особенного. Сидящая в окружении подруг красавица Кэйа даже на мгновение прекращает смеяться. Тонкие белые пальчики, ловко поправлявшие алую ленту в тяжёлых косах, вздрагивают и замирают. — Что говорят, Нанна? — робко, пряча любопытство в голосе, интересуется девятилетняя девочка, дочь хозяйки таверны. Девушка, торжествующе сложив руки на груди, мысленно ликует, что может рассказать новость, никому ещё не известную. Кэйа вздыхает, возвращаясь к прическе, и спокойным звонким, как колокольный звон в морозное утро, голосом напоминает: — И-и… мы всё ещё ждем. Или ты просто решила подшутить, подруга? — Вот и нет! — возмущается Нанна и даже топает от злости, — говорят, что к нам в деревню утром пришёл жуткий человек… в балахоне и без лица! Представляете?! На короткий миг в таверне воцаряется тишина. Нанна, вся красная от переполняющих ее эмоций, внимательно следит за каждым из собравшихся, ожидая реакции. Однако все продолжают молчать. Вместо них отвечает хозяйка таверны, полная женщина в васильковом тяжёлом платье: — Кто тебе такое сказал, детка? Неужели ты не знаешь, что не нужно верить всему, что говорят люди?.. В твои ли семнадцать верить в сказки, дорогая? Брала бы пример с подруги: Кэйе, вон, шестнадцать только будет, а она уж замуж выходит. И тебе бы пора, неча на родительской шее сидеть, хватит. Нанна возмущённо открывает рот, но так и не произносит ни слова, резко разворачиваясь и быстро направляясь к выходу. У самой двери она на мгновение останавливается и дрожащим от слез голосом бросает: — А может, и вышла бы… да только они все на Кэйю одну и смотрят! Дверь с грохотом захлопывается. Девочка безмолвно подает женщине вымытые тарелки, и та, придирчиво оглядев их, замахивается на дочку рваным полотенцем и тут же посылает перемывать посуду. — Не обращай внимания, дорогая, — тёплым, почти материнским тоном успокаивает хозяйка, сменив гнев на милость, — приревновала она тебя к Тиру, к сыночку моему, да и только. Влюблена в него с восьми лет, да он тебя, видишь, любит, а как вернётся — так сразу женится. Детишки у вас пойдут, славненькие, здоровенькие. — Надеюсь, так всё и будет, — белозубо улыбается Кэйа, грациозно-лениво поднимаясь с высокого стула, — благодарю за обед, но нам с Сольвеиг пора. Обещали помочь бабушке Фрейи с уборкой. — Ступай, дорогая, ступай. И уже гораздо тише, в спину уходящим девушкам: «Ну, право, Тир, аленький цветочек». Никто и не замечает, как гордо выпрямляется и без того идеально-ровная спина Кэйи, как расправляются ее острые плечи. — Вот повезло тебе, подруга!.. — мечтательно тянет полненькая Сольвеиг, вздыхая, — даже Тир в тебя влюбился, цветочком аленьким вот называет! А ведь он всех невест в деревне отверг, всех! Кэйа с еле заметным раздражением закатывает глаза. — Ну, вообще-то, я ещё не давала согласия… Я велела ему найти цветок, который сравнился бы по красоте с моим лицом, а он пока ещё ничего из-за моря не привез! — Ого! Так это он ради тебя уплыл?! Счастливая ты, Кэйа… Красавица только снисходительно улыбается. «Бедная Сольвеиг, — думает она, — кто же захочет взять в жены толстушку с огромным кривым носом? Не повезло же бедняжке». Замечтавшись о торжественном возвращении избранника и его прекрасном даре, Кэйа и не замечает, как врезается в кого-то плечом. — Прошу прощения, — быстро извиняется она, не оглядываясь, но ответа не получает, — ну, не больно-то и хотелось. Каков грубиян! И только спустя несколько минут Кэйа замечает, что с вечно румяного лица Сольвеиг вдруг сошла вся краска. — Что это с тобой? — Там… ты… — бессвязно бормочет она дрожащими белыми губами, — ты врезалась в того человека без лица! Доведя всех до слёз бедами Боги слепы, а на небе даже звёзд нет Они, как свеча погасившаяся, померкли Для случайно любившего Бога Смерти… Сын Нюкты и Эреба, он странствует по миру, забирая тех, кому подошёл срок, чьи нити жизни уже были обрезаны его сёстрами — пряхами судеб Мойрами. Он гоним людьми и богами за то, что всегда берёт принадлежащее ему по праву, не деля души на стариков и младенцев, на царей и рабов. Не берёт он и даров, и всяких подношений, не внемлет жалостным молитвам безутешных родственников. Он — бог с железным сердцем. Его лицо навеки скрыто за холодной маской. Он — Танатос. В эту деревню его привели ни сестры, обрезавшие очередную нить жизни, ни чей-либо зов, ибо его никогда и никто не зовёт, ни даже скука. Танатос не знает скуки, как и любого увлечения. Он давно повидал каждый островок, каждый затаённый кусочек этой бренной земли и уже не интересовался никакими, даже самыми зрелищными видами и самыми пьяными пирами. Просто ему всегда нужно куда-нибудь идти. И он, повинуясь этой нужде, идёт. На этот раз Судьба ведёт его тернистой тропой, уходящей далеко в заснеженные горы. В место, которое когда-то, очень и очень давно, показалось ему слишком серым и унылым даже для Бога смерти. Ведёт его к ней. К тонкой, точно хрустальной девчонке с чёрными, как самая темная ночь, косами, в таком же чёрном сарафане, расшитом кроваво-красными бутонами. Танатос слышит этот голос издалека, когда речь ещё не зашла о цветах, и против воли заслушивается чистым девичьим тоном, похожим на песню. Аленький цветок. Забавно, но именно сказочное растение кажется ему достойным этого лица. Но сотворить несуществующее Богу смерти не под силу, и в эту ночь он оставляет на постели безмятежно спящей девушки только рдяную, будто налитую кровью розу. Он отдал бы девчонке той целый мир И она знала, но сразу же погибало всё, что бы он ни дарил Отвергаемый каждый раз — коль не видели, то поверьте: И нет в мире печальней вдруг полюбившего Бога Смерти — Представляешь, мне уже седьмую ночь кто-то кладёт цветы на постель! — шёпотом сообщает Кэйа на ухо сидящей рядом с вышивкой в руках Сольвеиг, — Розы!.. Красные! — Что, правда?! Другие девушки отрываются от своих работ, вопросительно глядя на подруг. — Да тише ты! — шикает Кэйа, — правда-правда. Как думаешь, кто это? — Ну-у, ты много кому нравишься… Даже не знаю. Может, Ярл или Риг… А что ты с ними делаешь? Ну, с розами теми. Красавица небрежно пожимает плечами. — Выкидываю, что же еще. Сольвеиг охает, грустно улыбаясь, и спешит сменить тему. Танатос чувствует, как в груди что-то с оглушительным треском разбивается. Начитавшись, что однажды в любви побеждает искренность И над сердцем даже смерть не властна… Бог смерти ко всем является в том обличии, какое люди заслужили, но никогда — в своем истинном. Как-то он пришёл за одной женщиной, что мнила себя великой мыслительницей и поэтом. Умирая в полном и безотрадном одиночестве и нищете, она молила его лишь об одном. Чтобы Бог смерти позволил ей дописать всего пять последних слов в труде всей ее жизни. И Танатос позволил. «Однажды в любви побеждает искренность», — старательно выводит женщина, ставит едва заметную чернильную точку, улыбается и делает свой последний вздох. Бог смерти, тревожась чуть больше обычного, срезает прядь темных волос с ее головы. — Ты тот, кто приносил мне цветы, да? — звучит за спиной такой манящий, такой прекрасный голос. Аленький цветок, скрестив тонкие руки на груди, ждет ответа. Он не говорил с людьми уже многие столетия. Что нужно сказать, чтобы его поняли верно? О чем умолчать? — Ну? Танатос не колебался, отказываясь от захватывающих дух золотых даров, какими пытались откупиться от него цари и императоры. Не колебался, срезая пряди с венценосных божественных голов. Его рука не дрожала, держа меч на кровавых полях битвы. А теперь, стоя перед его Аленьким цветком, Танатос не может сказать и слова. — Скажи, ты немой? — произносит она, начиная терять терпение, — ох, как же ты скажешь, если немой… Ладно, я ухожу. Больше никогда не шли мне цветы. Да и вообще ничего не шли… Ты мне не нравишься, а ещё у меня есть жених. Понял? — Однажды в любви побеждает искренность. Девушка останавливается, резко разворачиваясь на каблуках, и даже присвистывает от удивления. — О, значит, не немой… Что ты там сейчас сказал? В любви побеждает искренность? Смешно. Ты не староват ли, чтобы верить в сказки? В груди погром, и, чтоб открыть свое нутро, он сорвал с себя тут же маску… Ненавистная металлическая личина бесшумно падает на жухлую траву. Свежий горный воздух тотчас заполняет легкие, опьяняя, как самое дорогое вино. — Что ты?.. — Аленький цветок не договаривает, так неосторожно заглядывая ему в лицо. Танатос видит, как в ясных синих глазах, в которых круглый год сияет палящее летнее солнце, поселяется первобытный, животный страх. Он видит, как стремительно бледнеет её красивое лицо, и оттого черные косы на его фоне кажутся жутко уродливыми. И, наконец, он слышит этот короткий, отчаянный, полный тошнотворного липкого ужаса крик. Ветер тут же подхватывает его, предательски разнося по вершинам гор. Аленький цветочек, издав хриплый предсмертный вой, падает. Падает вслед за маской, которую когда-то Танатос клялся больше никогда не снимать. В ушах оглушительно звенит её крик. Взглянув в его лицо, она познала ужас сути самой смерти Тоску и боль, и её тут же сожмет ими, как тисками Увядая, опадает засохшими лепестками

***

В родной деревне Тир слыл завидным женихом. Природа не обделила его ничем: ни ростом, ни широкими плечами, ни умом и обаянием, ни даже голосом, пение которого так полюбилось молодежи на редких деревенских праздниках. Одного только природа Тиру не дала: смирения. И потому, сколько себя помнил, он тосковал в мрачном однообразии сереньких, вросших в землю хижин посреди затерянных в ветрах и вьюгах гор. Ему всегда чего-то недоставало, всегда казалось, что могло быть лучше. Потому-то Тир и отвергал всех невест, которых ему с безуспешной настойчивостью пыталась посватать мать. Пока не встретил её. Аленький цветок, красоте которого, должно быть, позавидовала бы сама Афродита. Сражённый этими небесно-синими смеющимися глазами, Тир едва сумел дождаться её пятнадцатилетия и позвал девушку замуж прямо в день её рождения. Кэйа, однако, соглашаться не спешила. Вместо этого она уклончиво заявила, что станет его женой, только если тот сумеет раздобыть цветок, который смог бы обойти её по красоте. Тир покорно принял условие и на следующий же день отбыл на одном из больших торговых кораблей в море, велев возлюбленной дождаться его возвращения. В мире, открывшемся за пределами северных гор, о котором он столько грезил во снах, Тир принялся жадно искать цветок, которым смог бы покорить гордую красавицу. Но не один не подходил. Время шло, и надежда начала потихоньку таять, как восковая свечка. Однако Судьба великодушно вознаградила его за долгие поиски. Пунцовые лепестки не были живыми. Они выточены из хрусталя и украшены мелкими белоснежными драгоценными камешками, имитирующими утреннюю росу. Сердцевина создана из речного жемчуга, и на солнце это чудо сверкает почти так же, как и смеющиеся глаза его избранницы. И, казалось, ничто не может уже разрушить счастливое будущее Тира. Ничто, кроме пришедшей из родной деревни весточки. Полученный пергамент с одной печальной вестью Сжав дрожащими руками о том, что она мертва И это никак не исправить, и в нём ненависть зрела Лишь узнал обо всём избранник её И из края дальнего вернулся тотчас же Стуча стаканом, заливал вокруг всё воем протяжным Аж было страшно… Кэйа прекрасна, даже когда мертва. Тот же изящный стан, те же белые длинные пальчики с острыми коготками, тот же расшитый бутонами сарафан. Всё то же. Если только не смотреть на лицо. В глазах навсегда застыл смертный ужас, рот искривился в безобразной попытке закричать, брови высоко и поломано изогнуты. Ему сказали, кто сделал это. Перепуганная до смерти Сольвеиг, захлёбываясь рыданиями, смогла рассказать, что видела, как Кэйа ушла к обрыву. Где часто замечали и человека без лица. А чуть позже до жителей деревни донёсся чудовищный крик. Там и обнаружили тело прибежавшие охотники. Прекрасный хрустальный цветок, что бережно хранил в плавании Тир, скрывается под землей вместе с той, кому он был предназначен. Но так же безумно тяжко, и дальше так быть не может Коль больше не полюбить, то приказано уничтожить Танатос знал, что за ним явятся. Знал и ожидал этого, не в силах совладать с той бездной, что поселилась в груди. Его называют богом с железным сердцем, богом, не способным чувствовать. Тогда почему из-под маски капают слезы, обжигая руки, почему, закрыв глаза, он с содроганием видит то, что сотворил с возлюбленной, и не может никак прогнать это зрелище? Почему тогда так больно? — Ты убил Кэйю, — не спрашивая, но утверждая, звучит за спиной глухой голос. — Я. Убил. В глазах у Бога смерти — скорбь миллионов звезд, боль тысяч матерей. В глазах смертного — всепожирающая пустота. — За это умрешь и ты. В руке Тира — уродливый серебряный клинок. Танатос, напротив, безоружен. В горах заунывно поет тризну шквальный снежный вихрь. И лицом к лицу не дрогнул, узрев пустоту, герой Ведь окажется, что в его лице та же тоска и боль Вот поэтому он и выстоял Там, лишивший Бога Смерти жизни И у смерти последнего в жизни смысла Не осталось никого и ничего. Острый лёд больше не ранит лицо. Серебряное лезвие больше не истекает чужой кровью. Зеркало разлетелось на кусочки, едва Тир взглянул в него. Больше нельзя спрятаться от боли. Больше нельзя сдержать ее внутри. Больше нельзя оставаться человеком. И надев маску Бога Смерти, теперь займет его место Чтоб полюбить…

***

— А что дальше, бабушка Нанна? Тонкий голосок девочки заставляет старуху поднять замутнённый памятью взгляд. Дальше… Тогда, вместе со своим возлюбленным Тиром навеки лишилась покоя и она, семнадцатилетняя Нанна. Надеясь, что однажды он забудет Кэйю и полюбит ее, Нанна стала верной спутницей новорождённого Бога смерти. Но тот не забыл, ни на мгновение не забыл и в отместку обрёк её на вечную жизнь в теле этой иссохшей немощной старухи. — Дальше? А ничего дальше, — тяжело проговаривает она, обрезая все хрупкие нити, ведущие к воспоминаниям. — Как же так — ничего? Что стало с Тиром? Он полюбил кого-нибудь ещё? Полюбит. Однажды непременно полюбит и тогда, может быть, благословение снизойдет на бренное существование Нанны, и новый Бог смерти великодушно срежет прядь седых волос и с ее головы. Старуха тяжело вздыхает и заканчивает свой долгий рассказ: — Боги слепы, а на небе даже звёзд нет Они, как свеча погасившаяся, померкли Для печально любившего Бога Смерти И в пустой душе, скрипя дверцами Ту печаль тоски отчаянной в своём сердце Не убить и пронзивши куском зеркала Но как жить полюбившему Богу смертного?