Математика для извращенцев

Тони иногда называл это математикой для извращенцев: идеальные кривые и изгибы, которых ему удавалось добиться, проигнорировав инструкцию к применению, чтобы расположить Баки именно так, как хотелось — иногда позволяя ему слегка, только слегка двигаться. Или не позволяя совсем. Расположение тяжелых наручников, предназначенных для удержания усиленного сывороткой тела Баки и металлической руки, не должно было возбуждать, но когда Тони проецировал изображения, то должен был признать: Баки выглядел… восхитительно. Беспомощно. Руки согнуты в локтях и закреплены за спиной, грудь выпирает вперёд, колени разведены так, чтобы члену не доставалось никакой стимуляции сверх того, что позволял Тони, горло перехвачено ремнём. Положение, которое давало ему продолжать дышать: при этом голова была откинута назад, и волосы водопадом струились по спине. Последняя пряжка застегнулась, и Тони залюбовался своей работой, держа руку на плече Баки и позволяя ему расслабиться. Не то чтобы он действительно мог расслабиться — ему было не очень удобно, но так и не задумывалось. Частично рабство, частично — проблема доверия. Ему потребовалось несколько медленных глубоких вдохов, пока он не успокоился и не согласился, все это время не в силах оторвать глаз от снимков; от того, как он выглядел. Как выглядел Тони, когда смотрел на Баки, связанного, беспомощного, выставленного напоказ. Под нервным трепетом жара глубоко в животе таится ядро унижения — как раз достаточного, чтобы помешать ему подчиниться полностью. Он покачал головой, чувствуя, как волосы щекочут спину и запястья. Закрыл глаза. Вздохнул. Тони поймёт, когда Баки будет готов. Он всегда понимал. — Вот и всё, — успокоил Тони, нежно поглаживая Баки большим пальцем по плечу. — Я с тобой. Просто расслабься. — Рука быстро поднялась и погладила Баки по щеке. — Всё в порядке? Не слишком туго? Ты можешь дышать? — Пока не двигаюсь, — сказал Баки, кривя губы. Они оба знали, что у Баки дела идут не лучше, чем у Тони. Он нервно облизнул губы и снова сел. — Зелёный. Сэр. — Хороший мальчик, — похвалил Тони. Он наклонился, чтобы поцеловать Баки, облизывая его губы, дразня чувствительные уголки. — О, я так с тобой повеселюсь. — Он провёл рукой по горлу и груди Баки, погладил большим пальцем его соски. Тони всегда так делал; он был бесконечно изобретателен, выжимая из Баки как можно больше удовольствия. Баки был первым, кто признал, что иногда медленнее — даже лучше: можно наслаждаться каждым ощущением и требовательной болью. Но в то же время Баки был похож на голодного человека на фуршете, берущего столько, сколько мог, жадного и беспечного, желающего просто потому, что мог. Как и всегда, ощущения рук Тони было достаточно, чтобы кровь наполнилась вожделением, а сердце забилось чуть быстрее. Он поежился, когда Тони слегка коснулся его груди — трепещущее, едва ощутимое, мягкое и почти щекочущее прикосновение. — Ладно, милый, давай перейдём ко второй части. — Тони отстранился и потянулся за коробкой с игрушками, которую оставил Баки разглядывать, пока занимался первоначальной настройкой. Он показал Баки маленький золотой зажим. — Что думаешь? Хорошенький, а? — Он снова провел большим пальцем по соску Баки, сжал, пока тот не напрягся, а затем осторожно надавил. — О да, великолепно. Баки вздохнул, когда зажим сомкнулся на соске. От острого жжения по всей груди пробежала волна жара, а потом она начала пульсировать. Зажим крепко стискивал нежную кожу, острые ощущения ослабели, но не исчезли. Боль сменилась наслаждением, потом снова болью, бесконечной, тянущей, от которой у него перехватило дыхание. Другой напряжённый сосок покалывало, словно в знак самозащиты или сочувствия. — Нравится? — спросил Тони. Ухмыляясь, он поднял ещё один зажим. Наклонился и провёл языком, тёплым и влажным, по другому соску Баки, прежде чем установить его. — О да, очень мило. Наручники позволяли дёргаться и слегка покачиваться, что Баки и делал. Сначала просто на пробу, а затем, когда зажимы сжались, он начал извиваться всерьёз. Баки открыл рот, и из него вырвался тихий всхлип. Он всегда знал, что очень чувствителен, особенно после сыворотки. Тони иногда нравилось провоцировать его — просто чтобы посмотреть, как Баки изо всех сил пытается вести себя нормально во время командных киносеансов. — Господи, — наконец произнес он, взяв себя в руки. Тони улыбнулся. — Ох, тебе нравится, не так ли? — Он внимательно всмотрелся в лицо Баки, затем взялся за зажим и слегка повернул его. Новая вспышка боли и удовольствия пронзила грудь. — Мне нравится твоя чувствительность, — признался он. — Я подумал, что сегодня мы немного повеселимся, посмотрим, как далеко сможем зайти. — Он провёл рукой по волосам Баки и наклонился ближе. — Думаю, ты мог бы кончить только от того, что я играю с твоими сосками. Баки распахнул глаза. — Серьёзно? — прохрипел он. Он вздрогнул, и ещё больше электрических разрядов желания пронеслось по телу. — Серьёзно, — сказал Тони. — Я имею в виду, что сейчас это всего лишь теория. Нужно её проверить, разве нет? Ненавижу не знать точно. И мне нравится смотреть, как ты извиваешься. Так что это беспроигрышный вариант, правда. — Наука для извращенцев, — слабо усмехнулся Баки, желудок сделал сальто от одной только мысли об этом. Он бессознательно напрягся, но тут же вернулся в исходное положение. — Боже, как ты жесток. Сэр. — Только потому, что тебе это нравится, — отозвался Тони. На этот раз он подергал оба зажима. — Ну, и ещё потому, что мне нравится принимать вызов. Хочешь узнать, что ещё есть в коробке? — И потому что ты садист, — фыркнул Баки, вытягивая шею. Это всегда так начиналось; к концу того, что Тони для него планировал, Баки скулил, умолял, иногда даже рыдал, но начиналось всё всегда с сарказма. На самом деле он даже не заглядывал в коробку и подозревал, что Тони это прекрасно знает. Предвкушение было частью удовольствия. — Ну что ж, если хочешь сразу перейти к садизму, — весело сказал Тони, — могу помочь. — Он демонстративно порылся в коробке, позволив Баки слушать звуки: щёлчок пластика, звон металла и мягкий шорох ткани. Он держал в руках нечто, что определённо выглядело как пыточный инструмент: маленькое колёсико из зловещего вида шипов, напоминающее сапожную шпору, и прикрепленное к ручке. — Полезно для определения чувствительности, — сказал ему Тони. — У него есть и медицинское назначение. Как думаешь, какое? — Он не стал дожидаться, пока Баки ответит, и легко провел им по его груди примерно в дюйме над сосками. — Интересное ощущение, правда? «Интересное» — да, это именно то слово. Баки снова дёрнулся, пытаясь поднять голову и посмотреть, пытаясь посмотреть, черт возьми. Казалось, будто его царапали булавкой или словно он врезался в розовый куст с крошечными колючками. Прикосновения были слишком мимолётны, чтобы действительно причинить боль даже на порой невыносимо чувствительной коже Баки, но оставляли полосы покалывающего тепла. И ещё ему ужасно захотелось почесать грудь. А потом Тони подул на нее, и от холодного воздуха всё вокруг вспыхнуло. Он попытался представить себе, каково будет чувствовать это на сосках — пламя, лед и зуд. Он был почти уверен, что кончит слишком быстро, но ничего не мог с собой поделать. Его живот сжался, член дёрнулся, мышцы судорожно напряглись. — Да, сэр, — ответил Баки, потому что Тони любил, чтобы на его вопросы отвечали, даже если они были риторическими. — Хороший мальчик, — тепло сказал Тони, одаривая Баки еще одним мягким поцелуем. — Всё ещё зелёный, Солдат? Всегда найдется часть Баки, которая захочет огрызнуться на подобные вопрос; во-первых, серьёзно, кем Тони его считает? Плаксой? Что он не может принять то, что заготовил Тони, и, если уж на то пошло, даже больше. И ещё одна часть — та, которая отчаянно хотела сказать «нет», просто чтобы посмотреть, сможет ли он. Просто чтобы узнать, действительно ли ему разрешат это сделать. Была ещё и третья часть, которая всегда, всегда хотела видеть, куда клонит Тони — что бы он ни делал. Баки глубоко вздохнул, обдумывая услышанное. — Зелёный, сэр. — Очень хорошо, спасибо, дорогой. — Тони снова поцеловал его. Затем отступил назад — не слишком далеко; Баки всё ещё слышал его дыхание, тихое, задумчивое бормотание. Затем лёгкое покалывание вернулось, бесцельно прокатываясь по торсу. Вокруг сосков, но не касаясь ареол. Вниз и поперёк живота. Над изгибом бедер. Обратно к груди. Без предупреждения один из зажимов исчез, и горячая кровь внезапно прилила обратно к соску. Когда на этот раз по всему телу пробежали мурашки, они показались ему крошечными огоньками под кожей. Баки стиснул зубы, чтобы не застонать от неожиданности. Это было и хорошо, и плохо. Ужасно чудесно. Он мотал головой, дёргал руками, пытаясь вырваться, но в итоге только сильнее выпячивал грудь, превращая её в мишень для... Господи, это было ужасно. Другой сосок, всё еще зажатый, пульсировал сильнее, словно ждал своей очереди. Тони наклонился, снова вглядываясь ему в лицо. — Ты сопротивляешься, — лениво заметил он. — Придётся забыть об этом, снежинка. — Еще одна линия колких касаний, на этот раз чуть сильнее. — Ты же знаешь, что в конце концов я вытяну из тебя эти милые звуки. Баки тяжело дышал. — Тебе бы не так нравилось, если бы я не... — вдох, выдох, он знал, как дышать, блядь, спасибо, — заставлял тебя стараться. — Он закатил глаза. — Сэр, — он не чувствовал в себе достаточно дерзости, чтобы совсем забыть об уважении. Точно нет, пока Тони со своим чёртовым пыточным инструментом нависал прямо над его лицом. Ещё нет. Но, вероятно, скоро он о нём забудет. — Ты хотел сказать, заставлял стараться тебя, — уточнил Тони. — Но если ты готов пойти дальше, только скажи. — Он потянулся за чем-то еще, но на этот раз не показал это Баки. Он услышал тихий щелчок, а затем Тони начал размазывать что-то по его свободному от зажима соску. Лосьон? Тони наклонился, чтобы осторожно подуть на него, и Баки был готов к прохладному потоку воздуха, но не к жару. — Ох! — прошипел Баки так, словно глотнул горячего кофе, не подумав дать ему остыть. Сосок горел, как в тот раз, когда они попробовали воск, но тогда капли остыли после мига обжигающего жара. Сейчас же его плоть просто... продолжала гореть. Все его нервы напряглись, сообщая о пожаре, который, по-видимому, горел только в правом соске. — О боже мой, Тони, Тони-Тони-Тони, боже! — Он знал, что уже бессвязно лепечет, и вместо того, чтобы отступить, рванулся вперед, желая хоть какого-то облегчения. — Пожалуйста, пожалуйста, сэр… — Знаю, охуенно, да? — Тони нежно поцеловал горло Баки. Сладкий контраст, который никак не отвлекал Баки от ощущений в его груди. — Мм, ты выглядишь немного не в своей тарелке. — Зажим снова вернулся на сосок, его вес был и облегчением, и пыткой. Тони осторожно потянул за левый зажим, пробуждая те нервы, о которых Баки почти забыл от непрерывного жжения справа. Палец скользнул вниз по его груди. — Посмотри, какой красивый румянец. Тебе хорошо, милый? Баки и раньше замечал, что от его убийственного взгляда мало проку, пока он стоит в такой позе. — Может быть, — признал он, хотя даже это сделать было тяжело, — возможно, мне будет лучше, если твои губы будут ниже. Сэр. — О, хочешь мой рот, серьёзно? Ну, трудно сказать «нет», особенно когда ты выглядишь так аппетитно. — Тони опустился перед ним на колени, а затем влажный жар его рта поглотил левый сосок Баки, умелый язык щелкнул по зажиму. — Так, Солдат? Этого ты хотел? Нет, не этого. Баки стоило быть осторожным с Тони, всегда. Его быстрый ум находил любые лазейки, как конституционный юрист. Но ох, ох, блядь, он справится. Это было настоящей пыткой: короткие вспышки боли, мягкий, скользкий и влажный рот Тони. Кончик его языка был восхитителен. Баки не мог податься ему навстречу ещё сильнее: выгнутая спина болела, ошейник врезался в горло. Он откровенно заскулил, безмолвно умоляя Тони продолжать делать это, ох, просто… — Господи. — О, ему нравится, — проурчал Тони. Его язык скользнул по правому соску, жар его дыхания ещё сильнее разжёг огонь. — Мм, на вкус как ириска. — Затем он вернулся к левому, дразня и посасывая ещё сильнее , вознаграждая каждый стон и всхлип новой пыткой. Он дёрнул зажим, срывая его, и Баки чуть не закричал, когда Тони принялся усердно ласкать сосок, мягко царапая зубами поврежденную кожу. — Вот так, детка, — пробормотал Тони между облизываниями. — Не сдерживайся. Каждое облизывание, каждый поворот и рывок, царапающее касание зубов Тони были восхитительной болью. Он не был уверен, как долго это продолжалось: пока Тони вылизывал и сосал его соски, будто конфеты, время ничего не значило, но Баки скулил при каждом вдохе, бестолково дёргая бёдрами, ища хоть немного трения, хоть какого-то давления… Кожа была скользкой от пота, его одновременно окатывало жаром и холодом, и, о, боже, как он хотел. Каждое нервное окончание в его теле было охвачено гребаным огнем; он дрожал от волн жара и холода, которые всё продолжали нарастать, нервы трещали с каждым движением, пока Баки не начал умолять. Он до боли хотел кончить, так сильно хотел этой боли. Тони сказал, что хочет увидеть, сможет ли Баки кончить только от стимуляции сосков. Сам Баки был почти уверен, что не сможет; он хотел, боже, так хотел, но Тони не собирался ему это позволять. Тони, по крайней мере, заставит его попытаться или же просто будет продолжать дразнить. Баки обмяк, больше не напрягая шею и просто позволяя этому случиться. Он не мог, он не думал, что сможет, он был чертовски уверен, что ему нужно… Руки Тони легко пробежались по его рёбрам, по бёдрам. Он, не в силах сопротивляться, двинул ими ему навстречу. Всего лишь лёгкое касание, всего одно, и он взорвется как фейерверк, но… — Я не могу, — заскулил Баки, но, несмотря на это, в теле продолжало нарастать напряжение, толкая его к краю. Он был так близко, напряжен каждым мускулом, напряжён настолько, что прерывалось дыхание, сердце сумашедше колотилось, а глаза жгло. — Тони... Тони... Я... Баки стиснул зубы, сдерживая крик, будто он пытался поднять машину одной только силой разума. Блядь. — Знаю, детка, я знаю, ты так хорошо справляешься, ты такой красивый, такой смелый, просто идеальный. — Тони уткнулся носом в нижнюю челюсть Баки, руками продолжая мучить, щипать, гладить и выкручивать соски. — У меня нет слов, милый, насколько ты великолепен. Ты просто подарок. — Его горячее дыхание касалось уха Баки. — Отпусти, милый, просто упади и дай мне поймать тебя. Этот тихий шёпот всегда был как щелчок, раскалывающий ледяную корку на луже. Ощущение, что Тони всегда, всегда будет рядом, и кого, черт возьми, он пытается обмануть? Он всегда будет делать всё, что захочет и когда захочет Тони. Потому что именно Тони поймал его и поднял на ноги. Он подталкивал себя к краю, потому что этого хотел Тони, а Баки хотел дать ему это. Что, если я упаду? Милый, а что, если ты полетишь? Баки закричал. Крик перешёл в рваные рыдания, всё в нем сжалось до точки раскаленной добела агонии, а потом взорвалось. Удовольствие от освобождения уступало только жару, вспыхнувшему в глазах Тони, тому, как приоткрылся его рот, как любовь, гордость и яростное желание отразились в столь любимых чертах. — О, боже. — Ох, детка, ты идеален, — простонал Тони. Он целовал Баки снова и снова, страстно и обжигающе. Его руки успокаивающе гладили Баки по волосам и плечам. — Это было потрясающе, великолепно. Дорогой, ты слишком хорош для меня. — Он расстегнул ошейник и положил руку Баки на затылок, помогая поднять голову, так долго запрокинутую назад. — Вот и всё. Как ты себя чувствуешь, милый? Баки хватал ртом воздух, просто дышал, просто смотрел на Тони, красивого, прекрасного и очень любимого. — Я в порядке, — прошептал он. — Я... Да, всё хорошо. — Он приподнял голову, ласково коснувшись щекой ладони Тони. — Люблю тебя. Улыбка Тони могла бы осветить всю комнату. — Я тоже люблю тебя, дорогой. — Он поцеловал Баки в лоб, уткнулся носом в висок. — Очень. Дай мне минуту, я тебя освобожу, а потом пойдем и приведем тебя в порядок, хорошо? Всё казалось таким чудесным. И словно слегка сияло. Его будто окутал густой туман ясным летним утром, когда солнечный свет отражается в каждой капле воды. Взрывается миллионом мыльных пузырей. Баки кивнул. — Да, да... Хорошо, детка, просто... прекрасно. Он позволил себе погрузиться в эту мягкость. Тони был силён, а Баки не всегда обязан быть таким. Не всегда. Иногда он мог позволить Тони держать его.