Растопить лёд

Я хочу сказать многое. Но, боюсь, слова будут излишни. Наш город прогнил в отчаянии и дрожащем страхе войны. Разве это не она? Разве не её можно коснуться, стоит лишь протянуть палец? Не это ли её кровопролитное начало, когда люди бегут по своим же, ступая по ещё не остывшим телам, в поисках спасения? Безумие какое. Я видела собственными глазами истоки долгого противостояния ещё будучи маленькой девочкой. Я цеплялась за руку матери, наблюдая за моими товарищами. Они из раза в раз спасали наши шкуры, и я была благодарна, но... Мне было так страшно. Я боялась проснуться в тревожном понимании того, что ничто не вечно. Что моего друга не стало. Или даже мамы. Это было самое страшное ожидание неминуемого. Ведь всему рано или поздно приходит конец. Но разве я могла знать, что мой конец наступит первым? Что я умру в расцвете сил, молодой девушкой, с тонной шарма и извечной улыбкой? Конечно же нет. Сейчас я всего лишь зритель. Наблюдаю за тем, как размеренно протекает жизнь. Мне ничего не остаётся, как бдить моих друзей и соратников, мою немолодую маму, и оберегать их сны. Они не знают, но я всегда рядом. Я была с ними в самые отчаянные минуты. Я была с ними, когда они оплакивали мою кончину. Я аккуратно наблюдаю со стороны, как они меняются. Как теряют друг друга и обретают заново, и во мне неизменно теплится надежда, что у них всё получится. Я не могу им помочь, я лишь могу сопереживать и созерцать. Это случилось в апреле. Оттаявший от долгой зимы город ещё не знал о потрясении, которое его ожидало. Я была ещё живой и не могла усидеть на месте, поэтому ранним утром уже бежала на первую электричку в другой конец города по каким-то житейским делам. Я точно не помню, но я собиралась купить какие-то побрекушки, чтобы собрать из них что-то, напоминающее подарок. Странно, но всем вокруг нравилось что я дарила, а я извечно придиралась к себе. Это было несерьёзно, сейчас я это понимаю. Я долго причитала о столпотворении, будто думала, что могло быть как-то по-другому. Втиснувшись в середину вагона, я оказалась зажата между двумя дамами средних лет, и я до сих пор помню их тошнотворный запах духов. От них у меня кружилась голова. Невольно я стала свидетелем разговора. — Я просила Остина лечь пораньше, но он меня не слушался, подумать только! — жаловалась ласка, сжимая в руках сумочку. — Это всё воспитание Рекса, честно тебе говорю. — Я, конечно, не специалист в воспитании детей, сама знаешь, какая у меня ситуация... — покачала головой рядом стоящая лисица, внимающая жалобам подруги. — Но вы бы давали ребенку поменьше сладостей на ночь. Вот ему и не уснуть. — Я понимаю, Лин! Но не может он жить без сладкого. Я итак пробовала, и эдак, всё тщетно. — Ирэн, ты слишком добра. Хотя что с тебя взять, ты же врач. Это, должно быть, у тебя в крови. — Ах, если бы. Вот сама не выспалась, теперь опаздываю на работу, — женщина кивнула на свою сумку. Не то чтобы я любила подслушивать, но внимать разговорам взрослых, опытных мобианцев, было наблюдательно. Я потом сама задавалась вопросами, а были ли у моей мамы проблемы с моим воспитанием? Или всё было тихо да гладко? А между тем мы проехали уже добрую половину пути. Мои ноги несчадно затекали и я не отказала себе в том, чтобы прислониться спиной к кому-то. Я надеялась, что не получу по шее за такую вольность, и мне повезло. Правда везение длилось недолго. Меня пустило в дрёму, когда наш вагон стремительно тряхнуло из стороны в сторону. Мои глаза в панике распахнулись и я успела схватиться за поручень. — Ты слышала? Какой-то грохот, — зашептала ласка, склоняясь к подруге лицом. — Может на путях что-то? Я слышала, что подростки стали подкидывать камни на лесополосе. Вот нас и тряхнуло. — Блин! Теперь точно опоздаю. Надо позвонить... — Ирэн вытащила из сумки свой телефон, набирая номер начальства. И как только ее пальцы коснулись последней цифры, вагон качнулся вновь. На это раз сильнее и с таким звуком, словно где-то неподалёку что-то взорвалось. Я тогда быстро поняла что к чему, пока женщины переглядывались между собой в непонимании. По вагону разлетелись напуганные и возмущенные вздохи, и я уже хотела оповестить всех о том, что происходит, но за меня это сделал машинист: — Уважаемые пассажиры! Наш рейс просит вас сохранять спокойствие и бдительность. Будьте аккуратны и держитесь за поручни. На нас совершено нападение кампанией Работника. Внимание! Всем сохранять спокойствие! Спасательные службы уже идут к вам. Его голос пытался прорваться сквозь пелену женских и мужских голосов, но как же это было тщетно. Таково человеческое создание: скажи им не переживать, не думать, не говорить, а они сделают вопреки. Я сама была такая. И даже несмотря на то, что я не впервые сталкивалась с терактами от лица Работника, всё равно кровь стыла в жилах. Хотелось заскулить от ужаса. Рядом не было ни одного знакомого, в ком я могла бы отыскать утешение. Лишь одни незнакомые лица. Мокрыми от волнения пальцами я схватилась за телефон. Хотела попросить о помощи и сообщить, что со мной всё в порядке. Пока что. Но мобильник вылетел из потных ладоней куда-то под сидушки... Я помню, как тогда стушевалась в углу. Надежда о спасении теплилась на подкорке сознания и я лихорадочно отбрасывала плохие мысли. А потом, спустя такие мучительно долгие полчаса, двери в вагон отворились. Я столкнулась глазами с бадниками, на языке ощущая вкус смерти. Сквозь толпу было тяжело разглядеть, что происходило. Я услышала только женский визг, а потом глухой хлопок. Вагон пришёл в затишье, пока до меня не дошёл шёпот, что мы всего-навсего пленники. Марионетки в руках зловещего учёного. Я понимала, что это значит для других. Я знала, что это значило для меня. Меня бы так просто не взяли. Возможно, пытали или изголялись, использовали бы как наживку для Соника. Мне стоило спрятаться. Несмотря на то, что я всю сознательную жизнь сетовала на свой непозволительно низкий рост, в тот день он оказался моим преимуществом. Наверное, я поступала, как трус, скрываясь за спинами мобианцев, а потом и подавно под сидушками. Но это играло мне на руку. Сидя там, внизу, я столкнулась с такими же испуганными глазами, как моими собственными, совсем юного мальчика и попыталась ободряюще улыбнуться. Он закрыл рот руками, пытаясь сдержать рвущиеся наружу рыдания. Я слышала, как рядом ревели женщины. Как они в порыве эмоций рассказывали о своих семьях, о том, как им жаль. Я слышала, как совершенно незнакомые мобианцы прижимали их к себе в попытке привести в чувство. А ещё я слышала, как меня настигали шаги. Я застыла, подобно кукле, когда бадник подкатил совсем близко. Он стоял напротив тех самых дам, недавно болтающих о нелёгком воспитании детей. Теперь они совсем притихли, внимая. Я попыталась осторожно выглянуть, чтобы понять, почему никто не торопится, как тут же вжалась обратно. Рядом с ним остановился ещё один. Ирэн завопила, когда её потащили к выходу. Её бейджик упал прямо мне под нос, и мне оставалось надеяться лишь на чудо. — Пустите её! — потребовала боевая Лин, размахивая своей сумочкой. Несмотря на очаровательные шпильки, она бежала за подругой так бодро, что ей бы позавидовала даже Руж. Я наблюдала из засады, как лисице заломил руки, приковывая грудью к сидушкам, а её подругу поволокли дальше. Мне хотелось ринуться на помощь, но сейчас я была совершенно беззащитна. У меня не было ни оружия, ничего. Я даже не могла похвастаться своей техникой боя или натренированными мышцами. Телосложение у меня было слабое. Сил едва бы хватило оттолкнуть от себя противника. Вы можете наверняка слышали про выражение: "вся жизнь пролетела перед глазами". Так вот, я испытала именно это самое чувство. Знаете, я сидела в укрытии и думала о том, как много я ещё не сделала. Сколько обещаний и клятв оставила за спиной. Вспоминала своего любимого чао и глаза матери. Она наверняка волновалась, ведь я долго не выходила на связь. Мне оставалось надеяться, что этот вражеский жест со стороны Доктора оказался замеченным. Что друзья уже рвались мне на помощь. Я не помню точно, сколько тогда прошло времени. Я тихо наблюдала за тем, как мобианцев поочередно вытаскивали из вагонов, а остальных пристёгивали наручниками, не давая возможности улизнуть. Мои ноги нещадно затекали, но менять положение было себе дороже. Я сидела, склонившись над коленями, считая минуты. И вот, наконец-то я оказалась услышана. Я услышала знакомые голоса и десятки хлопков и стуков за стенами. Моё сердце зашло ходуном в понимании, что мои друзья здесь! Они пришли. Глупые механические жестянки отвлеклись на звуки снаружи, давая шанс на спасение. Мужчины принялись разбивать их головы о кресла. Ломать бадников, как консервные банки, сминая их о пол. Отчаянные женщины толкали их в окна, и те, не успевая среагировать, выпадали из них, разбиваясь. В свою очередь, я принялась действовать. В моей груди словно сработал механизм. Разумной частью себя я заранее знала, что для боя я была неумелой, а потому стала сгребать детей в кучу. Я аккуратно выводила их через поле боя к тамбуру. Туда, где не шли опасные действия. Я даже сумела отмахнуться от одного бадника, пригнувшись над напуганным ребёнком. Это был первый и последний раз в жизни, когда я ощутила себя героиней. Как только двери отворились, я встретилась лицом к лицу с Эми. Взъерошенная ежиха тогда стиснула меня в объятиях настолько сильно, что, казалось, ещё чуть-чуть — и я задохнусь. О, моя дорогая Эми. Кто знал, что это была наша последняя встреча... — Крим! — взгляд нефритовых глаз устремился ко мне. — Я так переживала! Я все вагоны обыскала. — Не волнуйся за меня, — успокоила я подругу. — Как видишь, я жива и здорова. Лучше помоги мне вытащить малышню. Розовая оглядела детишек, мысленно пересчитывая. А потом, перехватив ладони первых двоих, кивнула в сторону дверей. — Все за мной! — скомандовала она. — Не отставать! — Быстро-быстро! — поторапливала я их. Мы просеменили на улицу, сумев чудным образом обойти вражеские атаки. Нам предстояло пройти не так много до леса, чтобы спрятать детей. Я ощущала, как кровь стыла в жилах от подступающего волнения. Мельком поглядывала на Эми, которая оставалась спокойной в такое трудное для всех время. Наверное, она уже привыкла взваливать ответственность на свои хрупкие плечи и переживать ей было совсем некогда. Она ступала лихо, подобно кошке, не зацепив внимание ни одного из бадников. Господи, как же это было удивительно. А потом мы сумели спрятаться за кустарниками. Я выдохнула. — Чертов старикан. Сгореть бы ему в аду. Эми упала в осоку в попытке отдышаться. На её щеке кровоточила рана и я протянула к ней пальцы. — Сильно болит? — Это ерунда, Крим, — отмахнулась она. — Ты ещё не знаешь, что происходит в городе. Там настоящее кровавое месиво. Я взглотнула. Неужели всё было настолько плохо? Неужели игры Эггмана закончились и он пришёл в настоящее наступление? Если раньше его попытки оказывались чередой нелепых неудач, которые мы потом отмечали в тёплой компании, то сегодня мы серьезно могли не досчитаться кого-то из нас. Это больно било по сердцу. Как же горько. — Крим! Пригнись! — завопила Эми, утыкая меня лицом прямо в колючий кустарник. Над нашими головами пролетел дрон, скрываясь за горизонтом. Это значило только то, что нас заметили. Эми, не давая времени себе опомниться, выскочила вперёд, отбиваясь от надоедливых пчёл. Эти роботы, как самый настоящий рой, окружали её, но Эми сумела их уничтожить. Когда я подняла свою голову, то заметила, что всё вокруг было размыто. Тогда-то и случилась моя главная оплошность. Эми, сама того не зная, помогла мне и обрекла на погибель. Когда она кинула меня в куст, мои очки предательски слетели на землю и я стала как слепой котёнок. Мало того, что я была хрупкой, а без своего зрения ещё и беспомощной. Я ощупала руками землю, натыкаясь только на жёсткую траву. Ползя дальше, я так и не смогла найти свои очки. Мои руки блуждали по земле, но оставались пустыми. И ровно в тот момент, когда мои пальцы зацепились за нечто, напоминающее оправу, я потеряла бдительность. Я успела услышать только длинный свист прежде, чем меня пронзила адская боль. Я закричала что есть мочи, хватаясь за плечо. Дальше была непривычная пустота — моя рука лежала где-то рядом, прямо за тем кустарником, где мы прятались. Слёзы хлынули из моих глаз, когда я хваталась за мясо вместо руки. Кровь стекала по моему телу, окрашивая всё вокруг в красный. Ко мне подбежала Эми. Перебивая звон в ушах, она в ужасе схватила меня и пыталась привести в чувство. Но было тщетно: я билась в огонии, хватаясь за зияющую рану в том месте, где раньше у меня была рука. Я села на колени с пониманием, что сейчас умру. Меня не успеют спасти. Но я не успела додумать. Я была переполнена ужасом, а Эми страхом, и мы не заметили, как враги подобрались ближе. Последнее, что я помню, то, как металл-жужжалица провела осевую по моему телу своим огромным шипом, и я бездыханно повалилась на землю. Когда я увидела себя со стороны, мне стало противно и тошно. Я лежала на кровавой земле без руки, с кровавой полосой от лица до пупка. С такими ранами невозможно было выжить. Эми рядом завопила от ужаса. Никогда прежде она не кричала так, как тогда. Её голос эхом отдавался по лесу — бадники окружили её, а дети таращились из-за деревьев. Она гневно отбивалась ото всех, охраняя моё тело так, словно ещё был шанс на спасение. Но мы обе знали, что это было напрасно. Это был день, когда меня не стало. Несколько лет спустя я, как и обычно, пригрелась под солнечными лучами на лоджии моего дома. Рядом со мной моя дорогая мама и Эми высаживали гортензии. Я внимала их общению, а сама не смела произнести и звука. Меня всё равно не заметят. Я уже пробовала поговорить с ними. Пыталась нашептать слова прощения шелестом листьев, появиться бликом на столовом серебре, но никто не обращал внимания. Меня могли видеть лишь животные, изредка гуляющие по участку моего дома. Иногда черный кот, который нередко заглядывал к моей матери на обед, усаживался и подолгу смотрел на меня. Я сначала думала, мне показалось, но нет. Он продолжал сверлить меня взглядом и подошёл поласкаться, с удивлением отмечая, что проходит сквозь меня. Это стало нашим привычным ритуалом: я призраком появлялась на пороге земного дома, а он подолгу глазел мне вслед. При встрече он мяукал мне, привлекая внимание мамы. Тогда она подходила ближе и брала его на руки, разглядывая пустое место, на котором на самом деле стоял мой дух. Сейчас он пришёл снова, звучно мяукая. Мама с моей подругой оторвались от своих дел и принялись ласкать этого кота. Я знала, что лето сменится осенью и мой друг останется на улице. Мне бы очень хотелось его забрать. — Чаузи, — пролепетала мама, снимая перчатки. — А ты вовремя. Я как раз купила корм. — Вы дали ему имя? — поинтересовалась Эми, ероша кота по пузу. Он кувыркался на земле, так и прося чесать и ласкать его. — Не знала, как к нему обращаться, — Ванилла пожала плечами и высыпала в заранее подготовленную миску жидкий корм. Кот радостно накинулся на угощение. — А вы не хотите забрать его? Скоро же осень. Боюсь, у него нет хозяев. Недавно я видела, как он питался с помойки... Ванилла призадумалась. У нас никогда раньше не было домашнего питомца. Только рыбки — и те вскоре почали пузиками к верху. Не знаю, что им тогда не понравилось, хотя мы делали всё в соответствии для их образа жизни. Я размышляла о том, что моей маме не хватало позаботиться о ком-то. В конце-концов, она была одинокой женщиной, а этот кот скрасил бы её существование. Внутренне я возгордилась Эми — она сказала правильные вещи. — Да, пожалуй ты права, — мама положительно кивнула и, когда кот доел, она подняла его на руки. — Ну, что, Чаузи? Пожалуй, надо купить тебе ошейник, ты так не считаешь? Кот в руках моей матери согласно замурчал. Он особенно любил, когда его чесали за ухом, и мама будто бы прочувствовала этот момент. Эми одобрительно улыбнулась. — А ещё лежанку, средство от глистов, когтеточку и многое по списку, что вам подскажет ветеринар. — У тебя был кот? — совершенно искренне спросила Ванилла, выпуская кота на землю. — Был когда-то. Но я прекрасно помню, что у него было много всяких кошачьих штучек! Эми посмеялась и оперлась рукой о поясницу. Из-под футболки выглядывал уже небольшой живот. Я смотрела на него и до сих пор не могла поверить: моя подруга станет мамой. Точно такой же, как Ванилла для меня. Я частенько наблюдала и за Эми. Перед сном она гладила свой живот и пыталась заучить хотя бы парочку колыбельных. А днём носилась как ошпаренная по дому или помогала моей маме с садом. Это, конечно, если были выходные. А так она приходила на любимую работу и пекла кексы и пирожные, иногда подворовывая варенье и нугу. Беременность её красила. Со мной рядом встала тень. Она была яркой и почти живой. Я обернулась, натыкаясь на своего друга, в точности, как и я, бродящего на этом свете. Нам уже давно было пора на другой, но мы задержались. — Правда она хороша? — я кивнула на свою подругу. Она о чем-то говорила с моей мамой и звонко смеялась. А потом к ним подошёл Шедоу, целомудренно целуя Роуз в щеку. — Не могу поверить, что это моя подруга детства, — сказал Соник. На его лице проскользнула улыбка. — Почему же? — Я помню её бойкой, шабутной, как она вечно за мной бегала. А сейчас на неё смотришь и создаётся впечатление юной, но статной женщины. Жалко только, что я не могу сказать ей это вживую. Я сочувствующе погладила Соника по плечу. Иногда у него бывало такое, пребывать в грусти из-за невозможности попасть обратно в этот мир, но мы оба были в безвыходном положении. Это был билет в один конец. — Ты же понимаешь, будь оно так, возможно под её сердцем был твой ребенок? — Никогда не представлял себя отцом, но... — Но? — Но сейчас я бы, конечно, хотел сделать многое. И это в том числе. Мне кажется это невероятным. — К сожалению, всем отведён свой срок жизни, — протянула я. За спинами моих живых друзей мелькнула совсем крошечная тень. Она выскочила вперёд и громко смеялась, приближаясь к нам. Навстречу бежал очаровательный мальчик, точная копия родителей. Он ловко вцепился в Соника, обнимая его за колени. Тот, в свою очередь, потрепал его за иголки. — Это так весело! — произнёс мальчик. — Они меня не видят, зато я могу делать что захочу! Например поднимать юбку маме или дёргать папу за хвост! Соник усадил ежонка себе на плечи. Мальчик стал раскачивать ногами. — Бенджамин! — почти шутя возмутилась я. — Надо хорошо себя вести, не будь таким оторвой! Но Бенджамин только показал мне язык. Его нефритовые глаза, как у моей подруги, светились неподдельным озорством. — Ну и потреплет же он им нервы, — Соник пощекотал Бенджамина за пятку. Мальчик звонко рассмеялся, хватаясь за иголки своего старшего друга. И ровно в тот момент, когда его смех разрезал ветер, на нас обернулась Эми. Она вглядывалась в то место, где мы стояли, но я была уверена, что она нас не видит. Скорее, её материнское сердце что-то подсказало. — Ты в порядке? — Шедоу дотронулся до плеча жены, оборачиваюсь в нашу сторону. — Мне казалось, я слышала детский голос... — Наверное, дети неподалёку играют, — Шедоу пожал плечами. — Нам пора на УЗИ, идём. Эми позабыла о странном звуке и ее глаза зажглись восторгом. — Как думаешь, кто у нас будет? Я ставлю на мальчика! Дальше мы уже не слышали. Мы глядели вслед уходящим друзьям и моей маме, что продолжила высаживать гортензии. Мы не сказали друг другу ни слова, но я уже знала, что это наша последняя встреча здесь. На моей душе стало удивительно легко. — Я любил её, — сказал Соник. — Но ей пора двигаться дальше. Я желаю ей счастья. — Это мудрое решение, — я взглянула в зелёные глаза. Они были наполнены спокойствием. — Тогда нам пора, — сказал мне Соник, отворачиваясь. Бенджамин вновь качнул ногой. — Я не хочу уходить! Я хочу к маме с папой! — Поверь мне, ты скоро их увидишь, — заверил его Соник, ступая дальше. Я в последний раз обернулась, чтобы посмотреть на мою жизнь, что я оставила. На мою дорогую маму. На мой дорогой дом, где я жила. На траву, по которой я бегала маленькой девочкой. И на бескрайнее голубое небо, которое мне не суждено было увидеть теперь. — До встречи. Мой голос растворился в гуле ветра. Чаузи мяукнул нам вслед. Облака расступились, открывая солнце. И тогда нам отворились белоснежные просторы, за которыми мы оставляли всё, что связывало наши жизни прежде. Теперь нам было суждено ступать по другому пути, закрытому для живых. Нам оставалось созерцать нашу жизнь духовно. Нам пришлось идти вперёд, чтобы когда-нибудь встретить тех, чья дорога обязательно приведет в одно место. В то же самое, куда ступали мы. Я прощалась с этим миром, но без горя. Лёгкой поступью я зашла в райское место и счёт времени для меня стал бесконечно длинным. Если бы я могла сказать, что испытываю счастье, то непременно бы сказала. Но на самом деле моя душа стала преисполнена спокойствием. Лёд растаял.