Волны забвения

Большой Край. Владения клана Феникса

Теодор

      День обещал быть долгим и насыщенным. И вес его, одновременно волнительный, ответственный и предвкушающий, плотно лег на плечи вместе с подбитым мехом плащом.       Похолодало. Легкий мороз пощипывал щеки и руки, пробирался под куртку и утепленный жилет, а там — и под рубашку. Холодил голенища сапог и полз вверх по шерстяным брюкам. Под подошвами поскрипывала изморозь там, где ее еще не утрамбовали в юшистое месиво грязного снега десятки и десятки ботинок торговцев, горожан, ремесленников, купцов и простых зевак.       Но Теда ни холод, ни облака пара изо рта, ни шум, ни идущие наперерез толпы не задевали, наоборот — казалось, все возвращается на круги своя. Накатывали теплые воспоминания о днях его юности, когда подобные столпотворения были привычными и встречались на каждом углу, и определение, данное лордом Коннором с утра — возрождение — как нельзя кстати отражало происходящее как внутри Теда, так и снаружи.       Тед улыбался, прохаживаясь вдоль торговых рядов, здороваясь с мимо текущим людом — с кем кивком, с кем — за руку, и не мог унять приятного мандража.       Вот так должна выглядеть площадь. Вот так должен выглядеть весь Край. Вот так должен чувствовать себя его лорд.       Повсеместно разворачивались все новые и новые лотки с товарами. Приезжие торговцы ютились между магазинов и лавок местных и — румяные от мороза, довольные от предвкушения грядущей прибыли — любовно, хоть и спешно, раскладывали свои товары на скатертях, скамьях, столах и бочонках. Кто развешивал расшитые золотом и стеклярусами платки, кто расставлял глиняную посуду с росписью, кто громоздил металлические изделия, кто — карамельные леденцы, кто — игрушки, и все живо переговаривались, хвастались каждый своим, и этот рыночный гвалт, сдобренный восхищенными восклицаниями потенциальных покупателей, грел сердце похлеще иного камина.       Тед шагал дальше, минуя фонтан, и мельком задержал взгляд на статуе феникса, тепло улыбнувшись.       Ни разу еще не было такого, чтобы в День урожая фонтан был выключен, но в такую погоду пустить воду было попросту невозможно, а потому бассейн наполнили зерном, а самого феникса украсили венками из соломы и сушеного разнотравья, что величавой птице оказалось ой как к лицу.       Справедливости ради, День урожая ни разу не праздновался и в морозы. Но нынешний День урожая совсем не обычный, так что и обстановка соответствующая.       Торговые ряды тянулись до самого побережья, где уже расставлялись длинные деревянные столы на треногах, застеленные белыми скатертями с вышитыми вдоль краев колосьями и растительными орнаментами. Бочки с вином и пряной медовухой ожидали в тени могучей ивы, как и миски с яблоками, грушами, хлебами и булками, накрытые плотными отрезами хлопка. Остальные блюда вереницей неслись из замка и выгружались на столы по мере готовности, а с другого края организованной площадки для празднования возвышались забитые в песок деревянные столбы, поддерживающие навесы и украшенные цветочными гирляндами. А в центре — огромный сложенный будущий костер с соломенным чучелом и не менее огромная куча порченного зерна, которые будут символически сжигаться.       Тед окинул взглядом прилавки, изготовленные по идее Реджины из все того же зерна, залитого в формы смолой. Украшения, изготовленные из него же — подвесы, бусы и фигурки глядели на него с каждого закоулка. И даже статую Летте, богине урожая, умудрились отлить из той же смеси, и выглядела она как нельзя символичнее, чем прежде, когда вытесывалась из бревен.       Тед оглянулся на затянутое легкой дымкой туманной влаги море, спокойно лижущее берег, и вдохнул полной грудью.       Пенные барашки оставляли белесые следы на темном песке, перемешанном с мелкой галькой, и остатки бурых водорослей липли к мшистым валунам, круглым и покатым, выступающим из воды. Вдалеке вечная вода шла искристой рябью под блеклыми лучами зимнего солнца. Громада сияющего всеми окнами замка отбрасывала длинную тень, и под ней вода казалась еще глубже, еще неизведаннее. А чуть дальше виднелся порт, покачивающиеся на волнах рыболовецкие скифы и величественный Грозовой Вал. Далее корабль самого Теда — Быстроходный — вставший в док на ремонт после захвата Чернорукими, и пара новеньких торговых галер, предоставленных лордом Кристианом в долг.       Уже куда существеннее и презентабельнее того, что стояло на якоре при пробуждении Теда от магического беспамятства, насланного злобной покойной женушкой. И каркасы изъеденных водой и временем прогнивших судов, взамен которых были приобретены галеры в Сибекпорте, разобрали на доски для обогрева жилищ и выдали нуждающимся.       Больше их унылые скелеты не омрачали взора своим безнадежным видом.       Все оживало. И город, и замок, и порт, и, Тед надеялся, в скором времени — и поля. И Край снова заживет, раздаст долги и будет процветать даже сильнее, чем прежде.       — Милорд! — окликнули со стороны импровизированной торговой улочки, и Тед обернулся: Виктор, кутаясь в темно-серый плащ, махал рукой, второй прижимая к груди ворох свитков.       — Как продвигаются наши дела? — улыбнулся Тед, приближаясь к помощнику-хранителю.       — Как нельзя лучше, милорд, — кивнул Виктор, приподняв уголок губы. — Есть пара вопросов менее приятных, но они могут обождать, дабы не портить всем нам праздничного настроения, — склонил голову он, и Тед с задорным смешком хлопнул Виктора по плечу.       — Вот это мне по нраву, — хмыкнул он и взлетел по ступеням, ведущим к тропинке у ивы. Виктор последовал за ним. — Всем ли хватает места и ресурсов? — бросил Тед через плечо, вышагивая вдоль лавок и наспех сколоченных лотков.       — Да, милорд. Все при деле и все довольны, — ответил Виктор.       — А ты? — покосился на него Тед. — Справляешься? Или пора бы вызвать тебе на подмогу кого из совета?       Тед давно подумывал о том, чтобы послать хотя бы за казначеем — тот заседал нынче в одной из провинций Края, в деревне под названием Гольст, где покойный отец, Высокий лорд Саймон — и тут наравне с тоской по нему снова мимоходом мелькнуло в сознании все то противоречивое, что Тед почерпнул из его переписки с Лейн — в свое время пожаловал ему резиденцию за хорошую службу.       Как и прочие члены совета, в который входили также смотритель правопорядка, государственный глашатай, министр внешних связей, глава торговли и верховный жрец, казначей сбежал еще при правлении Терезы и носа из Гольста не выказывал. И вряд ли вообще ведал о делах Края, смерти Терезы и пробуждении Теда.       Куда разбежались остальные, Тед вообще не имел ни малейшего понятия. Найти их при желании труда не составит, но Тед не торопился с этим, полагаясь на свои силы и помощь Виктора, который пока отлично справлялся со всеми задачами разом.       Казна и так едва сводит концы с концами, а возобновление жалования нескольким высоким должностям высосет ее досуха. Уж лучше эти деньги пускать на повышенную ставку Виктору и восстановление Края.       Насколько Тед понял из документов, которые неделями разгребал, Тереза лишила совет полномочий, и числились все его члены действующими служащими, но без печатей и оплаты труда. После чего Тереза всех разогнала по провинциям, и государственные мужи, дававшие присягу служить верой и правдой на благо Края и его народа, безропотно подчинились.       Именно поэтому Тед и не торопился созывать их обратно в столицу. Почему-то Виктор, пусть тоже не имеющий полномочий при Терезе, указу не подчинился и остался в замке. Как и та же Нэн, и еще ряд прислуги. Верные роду Феникса, они остались с Тедом, а совет разбежался, как крысы с тонущего корабля. Не то, чтобы Тед мог их за это винить… Но доверять более не собирался. И, пока нет острой необходимости в дополнительных руках и головах, посылать ни за кем не станет.       Но так не сможет продолжаться долго.       Сменить людей было бы куда удобнее, но ни разу не проще — государственные должности все присяжные, и с них смещают либо за серьезные преступления, — как правило через обезглавливание, — либо по старости, что Тедовому совету пока не светило.       Всем его членам, кроме Виктора, хоть и перевалило за пятый десяток как минимум, — а министру так и вовсе уж восемьдесят скоро стукнет, не говоря уже о столетнем жреце, — все они оставались ходячими, в здравом уме и доброй памяти, что делало их отставку невозможной без веских на то причин.       А таковых у Теда не было. И это гложило.       — Справляюсь, милорд, — поклонился Виктор, выдергивая из тягучих размышлений. — Необходимости в созыве совета нет никакой.       — Вот и отлично, — выдохнул с облегчением Тед. — Но если вдруг что… — протянул предостерегающе, но Виктор перебил и довершил фразу, звучавшую уже не один десяток раз:       — Сразу дам знать, — улыбнулся он.       Они с Виктором уже обсуждали такую перспективу, и Виктор еще меньше самого Теда горел желанием собирать под крышей замка всех этих брюзжащих стариков, на которых он к тому же затаил обиду за то, что бросили пост, своего лорда и весь Край в час нужды, подчинившись самодурке Терезе, которую при должном давлении совета и Эрихиона можно было выдавить из лордовского кресла. Если бы совет в Эрихион обратился с достаточно аргументированным коллективным прошением.       Прошения самого Виктора, которые он слал десятками, увы, вряд ли даже брались рассматривать. Юный хранитель, только занявший пост, без поддержки остального совета не имел особого веса для Эрихиона.       И Тед был с Виктором солидарен в его тихом негодовании. Многого можно было бы избежать…       Но сейчас уже былого не исправить. А на будущее можно повлиять, если не допускать в него до поры предательские глаза и уши так называемых советников, которым еще и платить нужно немало.       — Не волнуйтесь, я уж руку набил, милорд, да и с вашей продуктивностью мы… — начал Виктор успокаивающую речь, явно завидев тень беспокойства на лице Теда, но тут его прервал громкий возглас:       — Папа! — И Лиззи врезалась в Виктора на скорости такой, что они оба чуть не рухнули, а свитки разлетелись по утрамбованной цветастым гравием дорожке. — Папа, папа, там такие платки красивые, пожалуйста, купи!.. — затараторила Лиззи, не обращая внимания ни на Теда, ни на учиненный беспредел.       — Лиззи, сколько раз говорил — веди себя прилично!.. — попытался приструнить Виктор, но строгие нотки в его слишком мягком голосе всегда отдавали наигранной фальшью, в которую даже Тед не верил — не то, что одиннадцатилетняя девочка. — Я тут вообще-то работаю! — прикрикнул он, но снова не очень правдоподобно.       — Привет, Лиззи, — усмехнулся Тед, потрепав ее по растрепанным волосам, и та широко улыбнулась:       — Здравствуйте, милорд! — И сделала по-детски несуразный книксен.       — Где там, говоришь, платки красивые? — прищурился Тед, и Лиззи засияла пуще прежнего.       — Там, там! — подпрыгнула она на месте, указывая пальцем направление. — Я всю ярмарку обошла, и там самые красивые, у дядьки в колпаке со смешными усами!       — Милорд, — проворчал Виктор, подобрав бумаги. — Не потакайте дурному поведению…       — Ты ее отец и воспитатель — ты и не потакай, раз так хочешь, — фыркнул Тед. — А я могу и побаловать малышку, особенно в такой день.       — Как пожелаете, — мимолетно закатил глаза Виктор. — И милорд, вам там сверток передали с Быстроходного, — засуетился он, перебирая свитки, и выудил вышеупомянутое из-за пазухи. — Ремонтники в вашей каюте нашли, когда выносили все для латки пробоины…       Тед бросил взгляд на сверток и хлопнул себя по лбу. Совсем о нем забыл!       — Виктор, вели передать Аврелию, — распорядился он мигом. — Это ему лекарь Патриций из Сибекпорта передал. У меня совсем из головы вылетело…       — И не мудрено, столько всего произошло, да и дел невпроворот, — ободряюще улыбнулся Виктор. — Как прикажете, милорд, — кивнул он. — Сегодня же сверток будет у Аврелия.       — Спасибо, Виктор, — отозвался Тед. — Пойдем, Лиз, покажешь свои платки, — протянул он ладонь начавшей скучать Лиззи, и под тяжкий вздох Виктора она оживилась, ухватилась за руку и поволокла Теда за собой, перепрыгивая бордюры.       Тед расхохотался, едва поспевая за юркой девочкой, и рад был вот так проводить время.       И отвлечься от дурных дум о совете.

Реджина

      — Где черти носят этого Ричарда?! — воскликнула Реджина, вновь не обнаружив названого брата ни в своем домике, ни во флигеле, ни в окрестностях. И не обнаруживала она его вот так уже третий день к ряду. Только смятая постель, кое-как заправленная, да ворох одежды в углу, пополняющийся каждый вечер, давал понять, что Рич вообще возвращался ночевать. — Велено же было носа не выказывать без острой необходимости!..       Реджина вошла во флигель, где угрюмый и молчаливый в последнее время Аврелий толок травы в ступе.       — Рича не видели? — спросила она, и Аврелий метнул к ней пронзительный, острый взгляд с нечитаемой эмоцией на лице. И рука его на миг замерла над ступой.       — Я его отправил на рынок, — ответил он через время, но не очень уверенно.       Реджина недоверчиво прищурилась.       — И зачем же?.. — спросила она, подходя ближе.       — За тем же, зачем мы тут все собрались — за ингредиентами к лекарству, — фыркнул недовольно Аврелий в более привычной для себя манере.       — Кстати о нем, — протянула Реджина, опираясь бедром о стол. — Вы почему мне не рассказали, что разработали то самое лекарство? Вместе ведь над ним трудились, а вы мне ни словом не обмолвились о своем успехе…       Как ни старалась она держать дружелюбный тон, но он прорезался обидой и раздражением.       Хотя, впрочем, не очень-то Реджина и старалась. И не очень-то об этом сожалела.       — Потому что нечего там рассказывать, — буркнул Аврелий.       — Как же нечего? Вы который день раздаете снадобье, способное предотвратить болезнь! — всплеснула Реджина ладонями. — К вам очередь стоит, и…       — И это все пустышка, пшик! — бросил Аврелий, и Реджина удивленно вытянулась. — Нет у меня никакого действующего снадобья, ясно тебе? — громыхнул он — и голосом по пахнущему сухоцветом воздуху, и ступой по заваленному склянками столу. — Ползли слухи из-за хвори Милены и ее дочки, порождали панические настроения. А паника — хворь куда страшнее, чем та, что распространяется по Краю и поражает магические каналы, — ворчливо закончил он и тяжело вздохнул, возвращаясь к прерванному занятию.       — Так вы… всех надурили?.. — протянула ошарашенно Реджина.       — Не надурил, а успокоил, — фыркнул Аврелий. — Нам сейчас паника и лишнее внимание ни к чему. К тому же, то снадобье, что я раздаю, повышает иммунитет и сопротивляемость организма, авось и поможет хоть немного. Ничего дурного я не сделал. Я дал всем передышку от беспокойства и выиграл нам время для поиска реального лекарства, — добавил тише.       — Почему же мне не сказали сразу? — нахмурилась Реджина.       — Тебе и своих хлопот хватает, — отмахнулся он и с новым усердием взялся за травы.       — Вы будто на меня сердитесь, — предположила Реджина, искоса глядя, с каким остервенением Аврелий разминал ранозаживляющий ситрум, сок которого забрызгал уже весь стол.       — Не сержусь я на тебя, я просто на нервах, — отрезал он, и Реджина решила благоразумно оставить его в покое. Но кое о чем все же поинтересовалась:       — А где Фред, не знаете?       — Слушай, я нянькой твоим братьям не нанимался! — повысил голос Аврелий. — Не знаю я, где их носит! На рассвете как сбежал твой Фред, так и не видать его!       — Ладно, как скажете, — отступила задетая Реджина, подняв ладони в ироничном жесте капитуляции. — И незачем так кричать…       — А нечего на меня наседать! — взмахнул Аврелий рукой так, что сок ситрума разлетелся еще и по полу. И подол Реджине забрызгал.       — Все-все, не наседаю, — отошла она на безопасное расстояние и принялась оттирать небольшое пятно.       И бубнить себе под нос ругательства. И в сторону чрезмерно нервного Аврелия, и в сторону обоих названых братьев, за которыми, что за ветром в парусах, не уследишь.       Надо бы наведаться к Марике, узнать, как дела. И выловить неуловимого Рича.       А если в ближайшее время не объявится Фред, придется идти искать Лиссу.       С этими мальчишками одни заботы! Еще и с влюбленными…       По откосу постучали, и Реджина вскинула голову: на пороге стоял лакей.       — Лекарь, — кивнул он в знак приветствия. Аврелий что-то бессвязно пробормотал в ответ. — Лекарка, — обратился теперь к Реджине, и она склонила голову. — Вас гостья милорда, миледи Адриана, просит к аудиенции. Говорит, дочери ее нездоровится, — сообщил лакей манерно, и Реджина потянулась за плащом.       — Одну минуту, — обронила она, затягивая завязки, и подхватила со стола саквояж.       …Продвигаясь по коридорам замка вслед за лакеем, Реджина млостно отогревалась после прогулки по внутреннему двору, зимной и зябкой. В замке же бурлила в стенах горячая вода, тут и там горели камины и пыхтели печные трубы, и приятный жар наполнял воздух близкой к духоте теплотой, так что плащ остался при входе, о чем Реджина ни капли не сожалела.       На подходе к внутреннему двору между галерей, где возвышалась статуя горделиво расправившего крылья феникса, пол устлан желтой мозаичной плиткой, а вокруг расставлены резные каменные лавки, Реджина заслышала мотив отдаленно знакомой песни…

…Как холодный ветер морской,

Останься навсегда со мной.

Море шепчет: я — любовь.

Море рыдает вновь…

      И голос, песню напевающий, показался еще более знакомым, чем сам мотив.       Еще до того, как Реджина ступила на лестницу, ведущую во внутренний двор, ее окутал липкий флер тоски, страха и волнения, и, покуда лилась тихая песня, этот флер лишь разрастался, как буйные горные травы жарким летним днем. А вместе с ним — и затертое временем детское воспоминание…       …Будешь ли ты со мной, милый,       В сердце штормов без штиля?..       Джиа скакала по кровати, подушкам и покрывалам, раскрасневшаяся и взмокшая, в обнимку с любимой тряпчаной куклой, которую ей подарил дедушка на третий день рождения — необычная кукла, без глупых девчачьих рюшиков и бантиков, но вместо них — моряцкие штаны, белая рубаха, сабля на красном поясе, темные волосы заплетены во много кос, а за плечом еще и лук с колчаном, из которого так полюбилось стрелять маленькой Джие. А на ноге куклы, прямо на голенище тяжелого моряцкого ботинка — пушистый льялла свернулся клубочком.       Совсем как тот, который сейчас скакал вслед за Джией по кровати, и неважно, что уже старенький. Пушок оставался очень подвижным зверьком несмотря на седину в белой шерсти.       — Ирравин всемогущий, угомони это дитя!.. — хохотала бабушка, уворачиваясь от босых пяток и пушистых лапок. — Спать пора, Джиа!       — Не хочу спать! — рассмеялась Джиа и запустила в бабушку подушкой. Та едва успела пригнуться, и снаряд, рассыпая перья, понесся прямиком в стену.       — Вот вернутся мама с папой с бала, а ты не спишь. И что тогда скажут? — подбоченилась бабушка.       — Ничего! — воскликнула Джиа и пошла на новый прыгательный круг.       И это чистая правда, мама с папой ее не ругали. Но они знали секретный способ уложить ее без долгих уговоров. Но этим священным знанием Джиа делиться с бабушкой не собиралась.       С бабушкой всегда можно весело скакать хоть до полуночи, зачем портить такое прекрасное время?       — Но детям надо спать хоть иногда! — возразила бабушка.       — Нет, не надо! — отозвалась Джиа. — Пой еще, ба! Пой еще! — звонко захлопала Джиа в ладоши, и бабушка покачала головой с улыбкой.       — Это песня для засыпания, а не для гимнастических этюдов. Папа твой всегда под нее сопел через пять минут, — помахала бабушка указательным пальцем. — Ложись давай, сгусток бешеной энергии!       — Не хочу!       — Кто не спит, того я завтра не буду учить вязать морской узел, — прибегла к шантажу бабушка. Джиа остановилась на миг и задумалась. Но по итогу размышлений было принято решение, что прыгать сейчас она хочет сильнее, чем завтра вязать узлы. — И на Вал с собой не возьму! — пошла дальше бабушка, но Джиа на это и внимания не обратила.       — Дедушка, значит, возьмет, — высунула она язык, и бабушка вздохнула.       — Ну тогда, — выпрямилась бабушка, — не расскажу историю.       Джиа плюхнулась на подушки, и захеканный Пушок тут же обвил ее талию, умащивая мордочку на колене.       Это уже серьезная угроза. Истории слушать Джиа любила. Бабушка попала в яблочко.       — А про что? — прищурилась Джиа.       — Про то, про что никто тебе, кроме меня, не расскажет, — подалась вперед бабушка, и ее серебристые косы посыпались на лицо. — Про Богиню гроз, пиратку, морячку и твою прабабку, великую Сонантис-буревестницу! — провозгласила торжественно она, и Джиа заерзала от предвкушения.       Истории про прабабку Сону она очень любила слушать.       Без лишних слов Джиа заползла под одеяло, укрылась, расправила складки и смирно улеглась, выказывая готовность к рассказу. Пушок улегся на ней сверху и тоже уставился на бабушку.       Бабушка усмехнулась и оперлась на вытянутую сзади руку. И начала заговорщицким полушепотом:       — Отправилась однажды Сонантис с твоим прадедом, Кристианом, тогда еще простым пиратом без капитанского звания, на Тортугу, искать три волшебные монетки. И кстати, именно тогда она эту песню, что я тебе пела, и сочинила…       — Миледи, — вырвал из пут памяти голос лакея, и Реджина поспешно склонилась в книксене.       На одной из лавок, ближе к залитой светом арке, сидели миледи Адриана и миледи Айлин. И именно у Айлин на руках вертелась маленькая миледи.       — Здравствуйте, — отозвалась миледи Адриана и встала, расправив юбки нежного лавандового оттенка. — Благодарю, что прибыли так скоро.       Реджина в ответ улыбнулась, поймав от Айлин короткий мимолетный взгляд, который она тут же снова обратила к маленькой юркой миледи с ярким румянцем на щеках.       — Мощь твою сдержать невозможно, не укротить и не сковать… — продолжила напевать Айлин, покачивая малышку на коленях, и та на удивление переставала крутиться и внимательно слушала. — Цепи любые рвешь безбожно, будто святая небесная рать…       И Реджина глубоко вдохнула, проталкивая ком тоски и глубоко затаенных воспоминаний о той бабушке, какую сейчас лицезрела. Не суровой матроне с талмудом этикета подмышкой, а заботливой, певучей и улыбчивой, с которой можно было прыгать на кровати, хохотать и рассказывать истории про прабабку Сону, а наутро мчать на палубу Вала вязать морские узлы и гонять дедовых матросов.       Та ба, боевая, задорная и веселая, сникла со смертью дедушки, но совсем немного. А вот полностью испарилась со смертью мамы. И превратилась в проглотившую швабру Леди с большой буквы, будто ее, похожую на прибой, вдруг в железо перековали.       А сейчас она снова размякла, и сюсюкает с чужим ребенком так, будто всю жизнь только о том и мечтала.       Наверное, так же бы сюсюкала с родными правнуками, не загуби Тереза пытками и дурманом, а Реджина — собственной дуростью своего сына, первого и последнего, кого она могла бы родить…       Ком в горле стал еще больше, оброс колючками и обжег кипятком гортань. Реджина с огромным трудом его сглотнула, непрошенную слезу — сморгнула, и склонила голову, тихо проговорив:       — Я к вашим услугам, миледи. Меня зовут Реджина. Что беспокоит малышку?

Теодор

      У приезжего купца, которого Лиззи обрисовала, как дядьку в колпаке со смешными усами, — что, к слову, недалеко от истины, — Тед купил аж три разных платка для Лиз, что обмоталась всеми сразу и носилась по площади, сверкая расшитыми на них самоцветами, и один — для Реджины, который спешно затолкал во внутренний карман куртки.       Рядом, у торговца из Барристонии, Тед купил по леденцу всей набежавшей к нему детворе, — включая Лиззи, разумеется, — и по миниатюрному игрушечному кораблику. Вспомнил свой, который страшно любил в детстве, но потом куда-то задел, и усмехнулся, наблюдая, как дети играют, выпачкиваясь карамелью по самые уши.       Прекрасный день. Аж теплее на душе стало.       — Эй, Тед! — вместе с окликом прилетело по плечу, и Тед оглянулся на Зака, что едва ли не на спину к нему запрыгнул. — Как сам? — широко улыбнулся друг, и Тед подметил, что выглядит он куда лучше. О чем и поспешил сообщить.       — Надо же, почти сошли следы гордо принятых кулаков в нос, — хмыкнул он, и Зак беззлобно фыркнул.       — Ключевое слово — почти, — потрогал он остатки светло-фиолетового синяка под правым глазом. — Но уже хоть не стыдно на люди показаться. Примочки Реджины потрудились на славу, низкий ей поклон, — произнес Зак и отбросил за спину длинный хвост.       — Я передам, — усмехнулся Тед, и Зак подмигнул:       — Помирились?       — Ты все пропустил, дружище, пока раны зализывал, — покачал головой Тед. — Помирились уж неделю как, даже чуть больше.       — Очень рад, — похлопал Зак по плечу.       — А у вас с Селестой как, все ли ладно? — осторожно спросил Тед.       Зак, конечно, в подробности не вдавался, но Тед понял из коротких ответов друга, что в морду он получил от бывшего жениха Селесты, и что сама она после того несколько… замкнулась.       — Надеюсь ее сегодня растормошить, — вздохнул Зак. — Избегает меня в основном… Но празднования избежать никак не сможет, — бодро сказал он, встряхнув плечами.       — Так а что, разругались вы, что ли? — приподнял Тед бровь.       — Да нет. Думаю, ей неловко из-за моего пострадавшего носа, да и в целом, из-за ситуации… — протянул Зак. — Она не особо хочет об этом говорить. Еще бы, после того, как ее отчихвостила Реджина… — добавил с нотками недовольства, и Тед удивленно обернулся. — А я тебе не говорил? — удивился в ответ Зак, и Тед отрицательно мотнул головой. — Бывший жених Селесты — Ричард, брат Реджины.       — Да иди ты! — воскликнул Тед ошарашенно.       — Да сам сходи, — буркнул в ответ Зак.       — Как тесен мир, — протянул Тед, качая головой.       — И сужен до двух городов по итогу, — пробормотал Зак так тихо, что Тед не расслышал, но тут же сменил тему: — Новости, кстати есть. Я ж без дела не сидел, помотался по своим следопытам. И, кажется, сподвижки имеются в наших поисках.       Тед взволновался так, что дар речи потерял.       — Не спеши с выводами и не шибко радуйся, пока только пара зацепок, — задумчиво пробормотал Зак, рассматривая улицу. — Но, кажется, след мы взяли. Мой нюх тому свидетель. И Джиа может быть сильно ближе, чем мы думали, — понизил он тон.       — Это… Невероятно, Зак, — выдохнул Тед. — После стольких лет… Я уж думал, совсем гиблое дело.       — Гиблых дел не бывает, как и гиблых тел, — подмигнул Зак. — Найти можно всех. Вопрос только в том, насколько тот, кого ищут, хочет быть найденным.       — И насколько же хочет Джиа? — осторожно спросил Тед.       — Если мои догадки верны, то… — начал Зак, но запнулся — его чуть не снес с ног мальчишка, бегущий в сторону фонтана, к остальным детям. — Смотри, куда бежишь, сорванец! — пригрозил Зак кулаком и поправил куртку. И проверил заодно кошелек — тот остался при нем. — А где Реджина? — снова сменил он тему.       — Во флигеле, полагаю, — обескураженно ответил Тед. — А тебе зачем?       — Примочек еще попросить, да узнать кое-что, — бросил Зак. — Пойду, загляну во флигель тогда. До вечера! — хлопнул Зак по плечу и скорым шагом направился в сторону жилища Аврелия. — И кстати, видал Сайка намедни — говорит, боевище готовит для ярмарки! — бросил он через плечо. Тед в ответ кивнул и хмыкнул. — Ну если мы с тобой на мечах не подеремся и из лука не постреляем — обижусь!       — Из лука я достойно стрелять так и не научился, — хохотнул вслед Тед.       — Потому я и хочу понаблюдать — так куда веселее! — рассмеялся Зак и вприпрыжку помчал за угол.       Тед покачал головой, и тут его кто-то дернул за плащ. Он опустил взгляд на того самого мальчишку, что чуть не снес Зака — тот хлопал глазищами и поджимал губы.       — Чего тебе, юный смельчак? — присел Тед перед ним на корточки. — Дернул лорда за подол — изволь речь держать, — дружелюбно улыбнулся он и потрепал мальца по вороным кудрям.       — Там это… — замялся он, заламывая в смущении руки и заливаясь румянцем. И покосился на остальных детей. — Ребята сказали, у вас попросить можно… — тоскливо сглотнул мальчик, глядя теперь на леденцы.       — Можно, не стесняйся, — подбодрил Тед. — Конфету хочешь? — мальчик закивал, и Тед поднялся на ноги, оборачиваясь к торговцу, что разулыбался умиленно.       — И… кораблик, — пискнул мальчик и зарделся по самые кончики ушей.       Тед вручил ему гостинцы, и детская моська озарилась восторгом. А затем сложил ладони лодочкой и крикнул на всю площадь:       — Детвора, кто хочет мороженного?       Одобрительный визг, который поднялся в ответ на его слова, спровоцировал звон в ушах и смех — как Тедов, так и торговцев.       Дети сгурбились у лотка мороженщика, и тот бодро принялся насыпать щедрые порции.       Тед бросил ему мешок монет и велел:       — Всех малышей угощать сегодня мороженным и леденцами, за мой счет. А лорду пора, увы, поработать, — обратился он теперь к детям.       Дети радостно заверещали, а торговец закивал с улыбкой.       И Тед, с теплотой и тихой радостью в душе отправился назад, к замку.

Реджина

      — Миледи Николь, будьте так любезны, позвольте мне пощупать ваш милый животик, — проворковала Реджина, всецело захваченная в плен детским обаянием.       Николь, однако, столь любезна не была, и хмуро отпихивала руки Реджины, стоило только потянуться к животику. Лежа на лавке, застеленной одеяльцем, Николь с улыбкой играла в ладушки, давала себя погладить, открывала ротик и хвасталась тремя зубами, заливалась хохотом от щекотки или игры в «ку-ку», но наотрез отказывалась дать осмотреть живот, что, вероятно, и был причиной недомогания.       Сидящая на корточках по одну сторону Айлин как могла отвлекала погремушками, по другую сторону Адриана — песенками и прибаутками, но обмануть не в меру умное и сообразительное дитя не удавалось никому.       Реджина вздохнула. Придется идти на хитрости.       — А на ручки ко мне пойдешь? — поманила Реджина, и Николь, присмотревшись придирчиво, согласно потянулась навстречу.       — Вы ей нравитесь, — улыбнулась Адриана. — Она не ко всем столь благосклонна.       — Ребенок чувствует хороших людей, — со знающим и крайне умиленным видом изрекла Айлин. — Мы с ней прекрасно поладили. Да и к милорду Теду и его помощнику девочка весьма расположена.       — Милорд Тед? — переспросила со смущенным смешком Адриана. — Я полагала, невежливо сокращать так имя, если вы не член семьи или близкий друг…       Реджина, устраивая поудобнее на локте вертлявую Николь и бережно поддерживая ее под спинкой, зыркнула на Айлин.       Кто-кто, а бабушка как никто знает, что вежливо, а что нет в высокосветских кругах.       — Это конечно, дорогая, — похлопала Айлин с легким снисхождением Адриану по предплечью. — Но у нас с милордом отношения хоть и не семейные, но видавшие виды, скажем так, — уклончиво отозвалась она.       И Реджине стало до жути интересно послушать эту историю из ее уст. Но расспрашивать она не рискнула. А вот Адриана, похоже, подобной осторожностью не обременялась.       — Как интересно, — отозвалась она. — Можете рассказать подробнее?       — Да что там, подробности будут не для нежных ушей, — рассмеялась Айлин и махнула рукой. — Знаете ли, дамы, условности несколько стираются, когда лицезреете содержимое мужского желудка и угрожаете ему слабительным.       Реджина округлила глаза и не сдержала смеха, как и Адриана, которая аж раскраснелась от попыток не хохотать слишком громко, и им обеим пришлось утирать уголки глаз от выступивших слез. Рассмеялась за компанию и Николь, и пока она наблюдала за матерью, удалось мягко прощупать ей живот.       Как Реджина и полагала, всего лишь поздние колики. Обычно таким страдают мальчики, но и у девочек подобное не редкость. Особенно с оглядкой на прикорм и новые продукты. А ныне еще и длительная поездка, смена обстановки, много новых лиц и, бессомненно, новая кухня.       Даже на питьевую воду, отличающуюся по составу в каждом отдельно взятом регионе, может быть подобная реакция. Акклиматизация, только и всего.       — Когда же вы успели столь близко познакомиться с милордом? — не сдержала Реджина ремарки, взглянув на бабушку с озорством. И тут же слегка потупилась, ведь та всмотрелась в нее с дотошной придирчивостью. — Простите, миледи, если это чересчур фамильярно с моей стороны, — тут же добавила она для приличия.       — Не страшно, — отозвалась Айлин. Но сверлить взглядом не перестала.       Ох уж этот взгляд, способный высверлить наружу все, от вспышки раздражения до признаний в неподлежащем поведении. И по накатанной захотелось не то напыжиться, не то принести чистосердечное.       — На борту Вала, — отозвалась, наконец, Айлин, переведя внимание на гулящую Николь. Реджина мимолетно выдохнула. — Довелось подлечить милорда после плена пиратов и вспышки самоуничтожения на фоне душевных терзаний, — обтекаемо пояснила она, и Реджина мигом сообразила, о чем речь. И сердце мимолетно сжалось. — Милорд оказался на диво послушным болеющим. В отличие от моего супруга, мир его праху, который промыванию желудка сопротивлялся с усердием тарана, — вздохнула она с потаенной тоской и призрачной улыбкой.       — Но вас, полагаю, его сопротивление не останавливало, — обронила Реджина с грустной усмешкой.       — Разумеется, нет, — хмыкнула Айлин. — Если я берусь лечить мужчину, у него нет ни единого шанса продолжить болеть.       — В этом мы с вами похожи, — хитро улыбнулась Адриана.       — О, теперь я жажду послушать любопытную историю! — воскликнула Айлин, воодушевившись.       — Да что там, — в манере Айлин протянула Адриана, — просто мы с моим супругом примерно в похожих обстоятельствах познакомились. Без пиратов, разумеется, но… — приподняла она бровь, — подобные вашим, миледи Айлин, порывы и угрозы, скажем так, имели место быть во время романтических встреч, — понизила она тон, а затем оглянулась по сторонам и накрыла заалевшие щеки ладонями. — О Боги, молю вас, не подавайте виду при Конноре, что я об этом обмолвилась, он сгорит со стыда! — произнесла она виновато, и Айлин дружески сжала ее плечо.       — Ни за что на Тверди, дорогая. Я унесу эту тайну с собой в могилу.       — Я сама — могила, — мигом улыбнулась Реджина, покачивая Николь.       — И, полагаю, шансов остаться болеющим у милорда Коннора также не осталось, — заговорщицки шепнула Айлин.       — А он похож на болеющего? — вместо ответа сказала Адриана с широкой улыбкой.       Айлин согласилась, и Реджина, пусть пока милорда Коннора и не наблюдала, ни на миг не усомнилась в сказанном.       — Так вы знаетесь на лекарском деле? — поинтересовалась Реджина, и Адриана опустила взгляд.       — Есть немного, — отозвалась она поспешно. — Но вот в детских недугах смыслю мало. Так что там с Николь? — перевела она тему, и Реджина мигом сообщила ей свои умозаключения.       — Полагаю, возможны еще проблемы со сном от перевозбуждения, но это все временно и совершенно не опасно. Разве только для сна родителей, — сочувственно добавила она.       — Да, она сложнее засыпает и меньше спит, — вздохнула Адриана. — И как же ей помочь?       — Я дам вам успокаивающий отвар и средство от вздутия, ей должно очень скоро полегчать, — улыбнулась Реджина. — Да, миледи? — обратилась она теперь к Николь, что сосредоточенно изучала завязки на платье Реджины. — Пара ложечек сладенького лекарства, и никакие больше колики не будут мешать исследовать мир, — расплылась в умилении она, поглаживая малышку по буйным кудряшкам. — И желательно пока исключить продукты вроде капусты и бобовых, если таковые имеют место быть в рационе, и не вводить новые блюда на период адаптации, — тем же воркующим тоном поведала она Адриане.       — Поняла, — кивнула она. — Спасибо вам огромное, Реджина.       — Не за что, — отозвалась она, когда во внутренний двор вдруг ступила Селеста, бледная и рассеянная.       — Миледи, вам пора принять… — начала Селеста, но запнулась. Сперва углядела Адриану и склонилась в книксене: — Простите, миледи. Доброго здравия вам и юной леди.       — Взаимно, — отозвалась Адриана.       Затем Селеста вперилась взглядом в Реджину и явно растерялась окончательно.       — Здравствуйте, — первой поздоровалась Реджина, довольно прохладно, и отошла с миледи Николь к статуе, показать ей поближе величавую каменную птицу.       — Д-да, здравствуйте, — промямлила Селеста и шмыгнула носом.       — Старость — не радость, — хмыкнула Айлин и направилась к Селесте. — Что там у нас по графику?       — Сердечные капли, — глухо отозвалась та.       — Капли так капли, — вздохнула Айлин. — Дамы, оставлю вас ненадолго.       — Всего доброго, миледи, — отозвались почти одновременно Реджина и Адриана.       И Айлин гордо уплыла за поворот коридора в сопровождении поникшей Селесты. А Реджина мимолетно вздохнула, проводив их взглядом, и могла только представить, сколько лекарств приходится принимать бабушке. И с оглядкой на возраст, и с учетом того, что боевое сердце ее подорвала как раз таки Реджина своими выходками, нервотрепками и скандалами в юности. Первый приступ настиг бабушку по ее, Реджины, вине. После очередной ссоры. Тогда Реджина впервые осознала бабушкину хрупкость, сокрытую под броней железной леди, и горько сожалела о содеянном, но назад уж воротить было нельзя…       Реджине — вернее, тогда еще Джие — едва шестнадцать исполнилось. И бабушка слегла почти на месяц, Патриций ни на шаг от нее не отходил все это время. А после бабушка переехала, заявив, что смертельно устала и не желает более испытывать себя на прочность, раз ее наука никому здесь не нужна. И до отъезда Реджины в Край ноги бабушки больше в отцовском доме не было. Помириться так и не вышло толком, и об этом Реджина тоже очень теперь сожалела.       — Вы не в ладах со служанкой миледи Айлин? — отвлекла от горестных размышлений Адриана, и Реджина проморгалась, развеивая восставший в памяти коридор папиного замка, в котором эхом звенели бабушкины шаги, когда она его покидала.       — Есть такое, — улыбнулась Реджина. — Настолько заметно?       — Как вам сказать… Достаточно, чтобы напряжением между вами резать сталь, — приподняла Адриана уголок губы.       — Простите, я постараюсь впредь быть сдержаннее, — обронила Реджина, и снова послышался шум шагов, теперь — точно не бабушкиных.

Теодор

      По пути в Большой Зал Тед встретил милорда Коннора, что направлялся во внутренний двор, и решил составить ему компанию. Праздно переговариваясь ни о чем, они ступили на желтую мозаичную плитку, и Теда словно молнией прошибло от увиденного зрелища: Реджина с нежной улыбкой покачивала на руках Николь, и настолько трогательно это выглядело, что Теду отняло дар речи, сковало все мышцы, и он замер, как вкопанный, поперхнувшись воздухом.       Все словно замедлилось, и льющееся блеклое солнце играло в светотень на любимом лице с таким необыкновенным выражением, какого Тед еще никогда не наблюдал. Мягкое, ласковое, сияющее тем самым светом, что рождается где-то глубоко под кожей и льется из самого сердца. Лучики путались в незатейливой прическе, рассыпанных по плечам прядям, рукам, что с такой трепетной бережностью поддерживали Николь, как самую драгоценную ношу. Бликовали в зелени глаз, растаявшей ледниками и бурлящей тем особенным, необъяснимым покоем, присущим только матерям.       Тед сглотнул, когда Реджина обернулась к нему, такая же сияющая, прижимая к себе юную леди.       И остро, до боли в грудине, как никогда отчетливо, осознал: он хочет ребенка. Хочет семью. Хочет, чтобы вот так Реджина прижимала к себе их дочь — а может быть, сына — и сияла еще ярче, излучая тепло и любовь наружу так же, как солнце излучает свет, море — соль, а земля — пшеницу.       Хочет стать отцом. И быть отцом, но только для того дитя, которое зародится в любимой женщине, и только от их большой любви.       Не успев толком размечтаться, но еще и не хлебнув горечи от невозможности подобного порыва, Тед встряхнул волосами и закрыл приоткрывшийся было рот, глотая оголтелое сердце, тарабанящее где-то в горле.       — Неужто миледи нездоровится? — выдавил он из себя вместе с улыбкой и подошел ближе, на пару шагов, под внимательным взглядом Реджины, что словно насквозь его видела.       — Немного, — отозвалась Адриана и осторожно взяла на руки дочь. — Реджина обещает, что скоро ей станет лучше.       — Милорды, — тут же склонилась в поклоне Реджина, и эта ее обязанность резанула похлеще тупого тесака.       Она вынуждена кланяться. Вынуждена отводить глаза и молчать, пока не спросят. Вынуждена следовать заветам общества, не приемлющего классового равенства.       Вынуждена быть ниже Теда только потому, что не рождена в благородной семье.       Вынуждена любить его тайком ото всех, как и он ее.       Вынуждена… И Тед много чего вынужден и много что обязан. И возможность — или хотя бы крошечный шанс на эту возможность — взять ее в жены никак в эти обязательства не вписывается.       Как и его мужская несостоятельность не вписывается в такое невыносимо сильное желание стать отцом.       Вот теперь он хлебнул горечи сполна и едва успел удержать нейтральное выражение, чтобы не поморщиться от ядучей боли, пускающей корни в растерзанной мечтами душе.       Коннор поцеловал жену, и та подняла на него влюбленный взгляд. Чмокнул в макушку дочь, и та потянула к нему ручки с улыбкой. А Тед отсчитывал гулкие удары за ребрами в надежде обуздать накрывшее его полотно отчаяния.       — Приятно познакомиться, мисс Реджина, — склонил голову Коннор с доброжелательной улыбкой, и Реджина ответила книксеном.       — Взаимно, милорд…       Они о чем-то еще переговаривались, но Тед никак не мог сосредоточиться, собраться. И обронил из последних сил, крохи которых еще держали его в вертикальном положении:       — Вынужден вас покинуть, дела не ждут.       И первее, чем Реджина считала его расхристанное состояние; первее, чем успел возразить Коннор; первее, чем проявил собственную слабость более явно — поспешно направился к лестнице, а там — по коридору. Все дальше и дальше, к Большому Залу, и с огромным трудом сдерживал подкатывающие комом слезы вместе с желанием взвыть.       Следует смириться: для него все то, что всколыхнулось от вида Реджины с ребенком на руках, невозможно. Недостижимо. Неосуществимо.       Но от того лишь больнее отзывалась каждая грань этого «невозможно», врезаясь в ноющее нутро до эмоционального кровотечения, лекарства от которого попросту не существовало.       Какой бы прекрасной лекаркой ни была Реджина, исцелить от титула лорда и неспособности зачать жизнь не сможет даже она.       И это, столь очевидное, откровение оказалось смерти подобно своей неотвратимостью.

Ричард

      День уступал права бархатному вечеру, но тише или спокойнее не становилось: галдеж все нарастал. Первые хмельные оклики от успевших налакаться горожан то и дело вспыхивали повсеместно, так же быстро тая и теряясь во взрывах смеха, радостном щебетании и топоте десятков ног. Начинали играть музыканты, и скоро эта какофония звуков пополнится еще и танцами.       День урожая проходил на славу. Только вот Ричарду совсем не до веселья. Его знобило. Пот лился ручьями по горячему, слишком горячему телу. Покрасневшие глаза слезились, и Рич то и дело смахивал влагу и часто моргал, чтобы хоть на чем-то сфокусироваться. Свет резал, шум раздражал и отдавался тысячью отбойных молоточков в черепушке, обилие людей вызывало тошноту. И незаживающая рана на руке, сочащаяся зеленоватой дрянью, ныла и пекла так, словно ладонь не перебинтована, а скована раскаленными щипцами.       Забившись в самый темный угол полупустой сегодня таверны, Рич кутался в плащ, дрожа от холода. Натянул капюшон до самого носа и хлебал кислый эль, вместе с гадким пойлом проталкивая привкус горькой рвоты, готовой вырваться наружу с каждым новым громким звуком.       Слух улавливал все, что творилось внутри: Рич отчетливо слышал, как скрипят половицы под сапогами редких посетителей, как наливают за стойкой трактирщика пиво, как шипят свечи, как капает где-то вода, и даже как начальник охраны трахает в подсобке одну из официанток.       Так же отчетливо Рич слышал все, что творилось снаружи, вплоть до гуляний на побережье, до которых отсюда шагать мили две.       Это настораживало. Пугало. Раздражало. И куда бы Рич не забился, нигде от вездесущего шума не спрятаться, не скрыться.       Даже в пещерах на границе Сердинии, где обычно слышится лишь шорох волн, долетало эхо голосов из обоих городов.       Еще Рич очень остро воспринимал запахи. Особенно — крови. И его постоянно точил голод. Но ничто этот голод не могло утолить. Что бы Рич в себя ни заталкивал, ничто не насыщало, лишь вызывало тошноту.       И это злило. Даже сильнее, чем… Да что угодно.       Злость стала постоянным спутником каждого мига дня и ночи. А вот сон, кажется, покинул насовсем.       Рич не спал уже по меньшей мере пять дней. Ни одно снотворное не помогало забыться хоть ненадолго.       Опрокинув залпом остатки эля, Рич поморщился: Аврелий звал. Придется идти.       Рич ни за что бы не пошел, будь там Реджина. Но Аврелий… Все еще тлела надежда, что старик сможет как-то помочь. Хотя и не очень существенная.       Старик и сам паниковал, Рич это чуял нутром. Паниковал и… боялся. Приторный запах страха пропитал весь флигель. И запах этот иногда казался… приятным.       Что пугало еще больше, чем все остальное вместе взятое.       Как добрел до флигеля, Рич не помнил — все качалось и двоилось по пути. Тошнотворное головокружение усугубилось пульсирующей в висках и затылке болью, а рези от ладони расползлись по всему телу, содрогающемуся от непроходящего жара.       Аврелий хмуро зыркнул на Рича, впустил в помещение и запер дверь.       — Хуже стало? — буркнул он, и Рич судорожно закивал, сворачиваясь в калачик на полу у камина. — Да ты горишь, парень, — констатировал старик, приложив морщинистую сухую ладонь к мокрому лбу.       Мерзко, мерзко. Рич оттолкнул старческую руку.       Аврелий вздохнул и побрел в кладовую. Погромыхал там чем-то настолько громко, что Рич зажал уши, морщась от шума. Вернулся и протянул пузырек с лекарством.       — Выпей. И раздевайся, одними настойками делу не поможешь.       Рич послушно проглотил содержимое и закашлялся: едкое пойло продрало гортань. Слезы потекли обильнее, как и слюни, слишком густые, чтобы можно было их проглотить, и обдало новой порцией холодных липких мурашек.       Аврелий присел рядом на корточки и похлопал по спине, затем подал воды. Рич отпил и заплевался: она показалась на вкус еще гаже, чем снадобье.       — Не надо, уберите, — прохрипел он не своим будто голосом, изломанным и низким, и принялся стаскивать с себя пропитанную насквозь потом одежду.       Аврелий не торопил, но с каждой секундой от него исходил все более явственный флер страха.       И он подтачивал непрекращающийся голод.       Оставшись в одних портках, Рич скривился и едва удержал рвотный позыв: от него несло хуже, чем от свиней в хлеву.       Испарения немытого тела, мочи, блевотины и гнильцы будто прилипли намертво, хотя он мылся. Недавно. Кажется. Но точно не настолько давно, чтобы вонять, как бездомный пьяница. И ко всем этим запахам примешивался новый, острый, приторный, мускусный, устойчивый и крайне пронзительный аромат, происхождения которому Ричард не знал.       И знать, откровенно говоря, не хотел.       — Ляг. Ляг ровно на пол, — скомандовал Аврелий, и Рич распластался по доскам, каждым позвонком ощущая их шероховатость.       Аврелий проводил какие-то манипуляции руками, магией и словом, и вторжение чужеродной энергии ощущалось, как противный паразит, которого немедленно нужно вытолкать прочь из тела, но Рич знал: паразит тут не Аврелий, а вот то, что отравляло его после того злосчастного пореза.       И это что-то превращало его в больное агрессивное животное.       И от этого чего-то нужно избавиться любой ценой.       Потому он терпел и прибивал на корню инстинктивные, непроизвольные порывы вытолкать лекарскую магию прочь. А когда Аврелий принялся тянуть отравляющие метастазы, расползшиеся по всему организму, наружу, забился в конвульсиях: мышцы, связки, кости не хотели отпускать, но голова — не совсем ясная, но еще соображающая — жаждала избавиться от заразы.       Но зараза вот покидать не спешила. Липла, вгрызалась, намертво приковывалась к нутру, не желала поддаваться.       Когда Аврелий закончил, то рухнул, как подкошенный, на колени подле Рича. Бледный, мокрый и ссутуленный. Пытался отдышаться, пока переливы синего перламутра — отголоски колдовства — таяли в воздухе.       А Рич дышал глубже и спокойнее. Шум стихал. Переставало потряхивать. И глаза приспосабливались к свету.       — Я не могу, Рич, — просипел Аврелий натужно. — Не могу избавиться от этой дряни, только временно снять интоксикацию. Этот яд, он… Слишком сильный. И уже разошелся по организму. Я один не справлюсь с ним.       — Мне гораздо лучше, спасибо, лекарь, — отозвался Рич, прикрыв с облегчением веки.       — Надолго ли? — протянул Аврелий. — Нужно сказать Реджине.       Последняя фраза вдарила по темени так сильно, что Рич взвелся весь, как пружина. Распахнул веки и сжал кулаки.       — Нет, — выплюнул он.       — Ты не можешь прятаться от нее вечно. Она каждый день допекает меня расспросами! — воскликнул Аврелий, утирая испарину со лба.       — Я не покажусь ей в таком состоянии, — процедил Рич.       — Не упрямься, — фыркнул Аврелий. — Я уверен, вместе мы сможем вывести дрянь полностью! Реджина — талантлива в поисках глубинного источника воспаления, и… — тараторил он, но Рича словно перещелкнуло.       Он не слушал. Лишь поддался пронзительному, порабощающему сознание визгу, что кочевряжил и тело. И визг этот наотрез отказывался подпускать к себе Реджину.       Прежде, чем сообразил, что делает, Рич подскочил на локте, ухватил Аврелия за горло и прошипел в лицо, сжимая пальцы:       — Не смей. Убью.       Дошло, что именно произошло, когда Аврелий, выпучив глаза, посинел, силясь отодрать пятерню Рича от глотки, пока он отрешенно наблюдал за немощными старческими потугами вдохнуть.       Только после перещелкнуло обратно, и Рич в ужасе вскрикнул, оттолкнув лекаря от себя.       Отполз назад, глотая панику, и забился в угол, зарываясь пальцами в волосы.       Колотило теперь совсем не от жара.       — П-простите, лекарь, я… Я не хотел, я не знаю, что… — залепетал он, срываясь на всхлипы.       Да что это?! Почему это с ним происходит?!       — Ничего, — прохрипел Аврелий и тяжело поднялся на ноги. Шатаясь, попятился к дверям. — Ничего… — и подхватил кочергу.       — Что со мной?.. — поднял Рич взгляд, полный дикого, животного страха. Слезы бессилия и отчаяния подкатили комом, перекрыли дыхание и покатились по щекам. — Это хворь?..       Аврелий мотнул головой в жесте отрицания и сглотнул. Отнял ладонь от шеи — там остались багровые следы от пальцев, и Рич зарыдал в голос, пряча лицо в коленях.       Больно, больно, больно. Удушливо. Страшно…       Рич не хотел превращаться в… это. Не хотел никому вредить, не хотел причинять страдания, не хотел, не хотел!..       — Это не хворь, Ричард. Это что-то гораздо хуже… — еле слышно обронил Аврелий, и Рича затрясло с новой силой.       Было что-то в голосе Аврелия… Безутешное. И это что-то подначивало необратимость того, что началось тогда, в пещере монстра, когда Рич поранил руку о собственный меч.       И голод, подстегнутый дрожью старого лекаря, эту необратимость только утверждал.

Сумерки

      Голодно, голодно… Как же хочется есть. Сводит все от голода, сводит… Кости обглоданы, больше есть нечего.       Шипит, гудит, болит под кожей. Раны залечены, но болит все так, болит. От голода.       Кушать. Кушать… Никто не приносит кушать. Никто не приходит. Хочется, чтобы пришла. Добрая. Прохладная. Дженна. Не идет.       Добрая теплая не идет тоже, ее увели. Лия. Не идет. Хорошая, но не идет. Не пускают.       Другие идут. Белая лунная. Холодная, но не от того, что тело холодное, нет. Душа холодная. Не злая, но расчетливая. Не нравится, не нравится. Она не покормит.       Родитель черный ищет. Где-то рядом. Не покормит тоже, только обидеть хочет. Хочет причинить боль. Душил. Больно. Без воздуха больно. Головой об камень больно. Слушать, как плачет, больно. Не нравится, не нравится. Черный родитель плохой. Обижает. Кормил магией, но мало, неохотно.       Нельзя дать ему себя найти, нельзя. Обидит. И лунная обидит. Дженна с ней, значит, обидеть хочет тоже. Была хорошей, теперь ходит с лунной.       Как же хочется кушать…       Теплая родительница была хорошей. Мама. Добрая, теплая. Кормила. Собой кормила. Но ушла, бросила. Ее совсем не осталось. Плохая, бросила.       Другая теплая пахла, как мама. Чужая, страшная. Хотел к маме, но это оказалась чужая…       В ноздри бьет резкий запах. Живой запах. Запах крови.       Идти на запах, идти. Где кровь, там еда. Плохая еда, несытная, но хоть какая-то. Большой шерстяной ранен, лежит на боку. Погрызли черти, оставили умирать.       Еще живой. Можно съесть. Не вкусно, но можно съесть. Будет не так больно.       Нужно выйти, выйти отсюда. Найти маленьких теплых. Они вкусные. Они сытные. Мало шерсти, мало мяса, много костей и запечатанной магии. Вкусно, вкусно. Хочется. Маленькие человеческие теплые, вот кого надо съесть.       А может, и большого человеческого. Если удастся загнать, поймать. Маленьких проще, они слабые. Большие сопротивляются. Большие обижают.       Один большой плохой человек пришел домой, обидел. Человек пришел с острым железом. Человек искал. Я прятался, а человек искал. Я не хотел обижать, а он хотел. Он резал, резал, кричал. Он сделал больно, пришлось убежать.       Теперь человеку тоже больно. Теперь человек тоже голодный. Страдает. Болеет.       Так злому человеку и надо. Чтобы не резал больше. Не кричал. А помогал.       Теперь это мой человек. Еще немного, и он сам придет ко мне. Еще немного, и голод возьмет верх. И не будет больше злого человека.       Будет тот, кто нужен мне.