30$

- а зовут как? - Тихон осторожно подбирает самый доверительный тон, - меня Тихон. - кто платит тот и называет, тебе как бы хотелось? - дерганый парень в идиотской пятнистой шубе глядит на случайного собеседника исподлобья, в глазах мотаются тупая ненависть и презрение. - а тебе? - мне? - каштановая радужка в удивлении расползается, - ну, вообще-то, в паспорте Ваня записано, ну, Иван то есть, - раздраженно шипит от собственного дурацкого смущения, заламывает красивую руку, - клиенты мое имя не любят, говорят слишком уж русское, скучное и пахнет батиной шапкой-ушанкой, - смеётся. - Иван, значит. Иван-чай, - Тихон улыбается. - чего? - да так, самый вкусный чай на свете, кстати, тезка твой. Ваня устало и недоверчиво хмыкает. - кстати, о свете, повернись-ка, пожалуйста, вот так, против света, - ни за что не позволяет себе протянуть руку к его лицу и повернуть как хочется, терпеливо объясняет, зачем это нужно, оставляет последнее слово за ним. Складывает пальцы в рамку, наводит на профиль, окружённый ломаной золотой линией - по светлой коже мгновенно растекается сусальная патока, сосредоточенно закусывает губу. Тихон смотрит на него такого, неудачно переваренного жизнью, и зрачки расширяются, а в голове рождается пара сотен новых вселенных из большого взрыва. Это как раз то самое, что ему было так необходимо. Кристальный глоток вдохновения в мальчике-на-одну-ночь. Ночь, чтобы написать картину, достойную при случае стареть вместо него. Ваня затравленно, воровато озирается, одергивает полы безвкусной шубы, - пиздец неутютно, когда тебя так непривычно рассматривают, тип, на судном дне, и все такое, - объясняет он себе. Тут же усмехается, подключает всю свою показуху, которая, по мнению Жизневского, ну никак с его серебряной душой не вяжется, хоть убей. - так ты коктейль мне купишь, или как? - или как, - негромко отвечает Тихон, - погоди, может, что поинтереснее придумаем. А поехали со мной ко мне на студию? Я... - ищи идиота, чувак, от тебя же за километр веет такой хорошестью, что аж глаза щиплет, - перебивает, нервически рвёт на мелкие клочки какую-то смятую бумажку (бог весть, как она у него оказалась), - а вот жалеть меня на надо. Нажалелись. Че ты со мной делать-то будешь, а, святоша? - снова усмешка, на этот раз уже не веселая, больная. - Ты красивый, - вот так запросто отвечает Тихон, - я нарисовать тебя хочу, я художник. Горькие глаза напротив шокированно округляются. - ты серьезно, что ли? Тихон молча кивает. - приятель, имей в виду, моя ночь стоит денег. - тебе не о чем волноваться. Ответ звучит слишком серьёзно и как-то по-взрослому. И впервые в жизни Ваня чувствует себя уебком из-за того, что заикнулся про деньги. - Хуйню несешь, - тут же вторит внутренний голос, - мало ли че этому припизднутому на самом деле надо, а альтруизм свой в жопу себе засунь. Они вместе направляются к выходу. У Жизневского своя машина, и он зачем-то интересуется, на каком сидении Ваня предпочитает поехать, а когда тот выбирает заднее, нисколько не меняется в лице, будто бы так и надо и другого ответа не ожидал. Ваня не язвит, не спорит, в конце концов можно спокойно побыть на расслабоне, не ощущая чужой руки у себя на коленке или повыше, можно не бояться, что водитель так увлечется, что перестанет смотреть на дорогу. У Вани нет сил и желания говорить, он еще не привык к странной атмосфере тишины, которой так и фонит этот кудрявый парень, и раз тот и не настаивает, можно не задавать лишних вопросов. Закидывает ноги прямо на подголовник переднего сидения, с вызовом ловит в зеркале глаза Тихона. В них все так же слишком тихо. Настолько, что даже ноги как-то захотелось убрать. Самому. В полном молчании Тихон привозит его в свой маленький, задымленный лофт, который сам по себе - сплошная квинтэссенция хаоса, даже трубка домофона заляпана какой-то краской, по углам валяются крашеные тряпки, бумаги, толстенные кисти. - О, вот этими можно есть суши, - Ваня вытаскивает кисти, берет их, как палочки, упоенно начинает подцеплять все вокруг, останавливаясь на кудрявом локоне Тихона, а потом вдруг запихивает под верхнюю губу, интересуется, - похож ли на моржа, а Тихон просто припадочно ржет с минут десять. Ваня все-таки осторожно снимает дорогие кроссовки возле порога, ставит на полочку. Наверное впервые за долгое время с него не летит одежда в разные стороны с минуты, едва он перешагивает порог чьей-то квартиры. Тихон наоборот, как дурак, испрашивает у него позволения помочь снять куртку. Хотя обычно это он снимал дорогие пальто с разных богатых женщин или мужчин, которые обожали Ваню за его молодость и красоту. А еще Тихон предлагает чай. Тот самый иван-чай, про который толковал еще в баре. Странное зелено-бледное пойло, думает Ваня, а потом замечает, что спустя несколько секунд чай подергивается радужной пленочкой, как бензиновыми разводами, которая трескается как разбитое зеркало. И он завороженно несколько секунд втыкает в чашку, пока Тихон достаёт голландские вафли "Яшкино". Как узнал, что Ваня именно такие любит? Он оглядывается вокруг и видит картины, картины, картины. Обнажённые женщины и мужчины среди прочего тоже есть, хотя и очень мало, но все это отдаёт какой-то нереальной эстетикой и, что странно, чистотой, рядом с ними невольно хочется спрятать свою фантомную пошлую наготу. Теряешь хватку, Ваня. - и че, это все твои... такие же как я? - Ваня осекается, достает из кармана пачку, закуривает, чтобы как-то скрыть свою неловкость. - мои натурщики, - спокойно подсказывает Тихон, - такие же красивые люди, как и ты. Потом он усаживает Ваню на большую чёрную кровать, осторожно убирает его руки, когда тот, не задумываясь, тянется к верхней пуговице своей белой рубашки, молча качает головой. И Ваня совершенно не знает куда себя деть, сидит как не в своей тарелке, что делать - не понимает. Пытается встать, приподняться, цепляется за пиджак Тихона, как вьюнок за кирпичную кладку, хочет поцеловать. Но Тихон и на это просто и ясно отвечает: - не нужно. Присядь вот так, прям с ногами. Я сейчас только шторы открою. Тяжёлая ткань с бумажным шорохом откатывается в сторону, Ваня от неожиданности обернулся на звук, солнце резануло по глазам. Они попали в золотой час. Небо за окном лазоревое, аустерлицкое. - так ты еще и удачу приносишь, оказывается, - Тихон осоловело смотрит на запутавшиеся лучи, почему-то жмет плечами. Ваня расслабленно кладёт руки на глаза, медитативно раскачиваясь из стороны в сторону. Действовало бы на нервы, если бы Тихон не был под кайфом от каждого его движения. - мне спину, может, выпрямить? А то кривая немного. Ты че ничего не говоришь? Только имей в виду, я долго по струночке не высижу. - не стоит, изгиб шеи красиво смотрится, и острые лопатки тоже. - ты, блядь, прям как оценщик в ювелирной лавке! - восторженный хлопок двух худых рук в бледно- голубом переплетении вен. - прости, профессиональная деформация. - да забей, меня не напрягает. Ваня очень часто получал комплименты, в какой-то момент они стали для него как наркотик, только вот таких светлых, непошлых и простых не слышал, наверное, с момента сотворения мира. - и че, мы трахаться совсем не будем, я тебе не нравлюсь? ты и правда рисовать меня собрался? - нравишься, Ваня, очень нравишься, иначе бы не позвал, а насчёт денег... - заткнись. Отдашь с утра, но как за нормальную ночь, понял? - в который раз проклинает себя за распущенность, ведь сразу же было ясно как день, что Тихон не из тех, кто может воспользоваться, а потом обмануть. Тик-так. Тик-та-ак. Они проводят эти вечер и ночь вместе. Тихон сосредоточенно смотрит на Ваню, расщепляет его на масляные мазки, режет кисть наискось об острые скулы, не позволяя себе его коснуться нигде, кроме как на полотне, медленно смешивает краски. Во втором часу Ваня незаметно засыпает, сворачивается на кровати, укрывшись шубой. Тихон аккуратно укрывает его потом сверху любимым колючим пледом. На несколько секунд застывает в дверном проёме, как бронзовое распятье, смотрит на своего гостя, трижды благодарит кого-нибудь за такой чудесный подарок и сам уходит спать на короткий диван на кухне. На следующее утро он Ваню не отпустил. Да и сам Ваня, честно признаться, отпускаться, как изгоняемый бес, никуда не хотел. Сидел на стуле в углу, притихший, периодически случайно бился башкой о микроволновку. Ему очень не хотелось глотать фразу - "было круто, я тебе еще позвоню", садиться в одно и то же такси с запахом чужих духов, приезжать к себе на квартиру - там ужасно пусто, и, ему стыдно признаться, но он боится туда вернуться. А вечером начинать все сначала - ночные клубы, барные стойки, танцы, коктейли, секс без каких-либо обязательств с его стороны. Полцарства лишь бы числиться живым. Нет, Ване очень даже легко одному, но не по вечерам, когда на душу, как на старый паркет, возвращаются застарелые пятна. Было так непривычно проснуться с утра от запаха жареных оладок, снова выпить тот странный, зелёный, за одну ночь так и не повкусневший чай, было так круто не слышать уже несколько часов матерную речь и иногда слышать стихи в самом бытовушном разговоре. Так неожиданно поймать себя рассказавшим всю свою жизнь от самого начала. И что семья у него самая нормальная, вроде бы, и выбора на самом деле дохуя было, просто как-то раз отцовский знакомый, намного его старше, ну, предложил, заставил даже, и с тех пор он уже не смог вернуть все, как было. А дальше Тихон и сам понять должен - ситуация- то с бородой. Бесконечный калейдоскоп мужчин и женщин, дорогих подарков, ночных слез, сдавленных лёгких, периодических желаний пойти в церковь. - в общем, продал я себя и даже не за тридцать серебрянников, такая вот вечеринка. Я урод, да, только честно? - с чего ты взял-то? Ну ты сам включи мозги, жизнь оптинского праведника после кошмара, что ты пережил, навряд ли возможна. Некоторым дерьмом завалена дорожка в детство, - Тихон глядит серьезно, в его словах Ване почему то не удаётся разглядеть ни издевки, ни презрения, ни тупой, бесполезной жалости. Он задумчиво делает глоток, на минутку слегка вылетает из реальности. В голове предательски бренькает песня "Очень хочется в советский союз". Раньше никогда об этом ему не говорили. Отец просто отказался, ну, денег, правда, присылал регулярно, даже квартиру снял. А понимания и принятия его таким , какой он есть, каким он стал, этого нигде Ваня найти не мог, куда бы ни бросался. В последний раз они встречаются на хате у Тихона через две недели. - Я не хочу смотреть на этот портрет! Он мне не нужен! Я ведь ненавижу тебя, ты не знал? Ты каждым своим вздохом, каждым жестом напоминаешь мне, что я для этой жизни чужой, понимаешь или нет?! Лучше бы ты меня лицом в подушку ткнул и трахнул. Я тогда бы хоть тебя понял. А это все... это... Зачем ты надо мной издеваешься? Зачем ты меня жалеешь? Не надо меня жалеть! Не надо! - Ваня ударяет тощими руками Тихона в крепкую грудь, пока тот пытается прижать его к себе, удержать запястья, чтобы он понял наконец, он не чужой и не грязный. Он ни в чем не виноват. Жизневский наверное влюбился, и, возможно, завтра эта влюблённость, как и каждое наваждение художника, бесследно исчезнет, но сегодня он готов был доказывать Ване всю оставшуюся жизнь с пеной у рта, что он - божество, не в том месте и не в то время свалившееся с небес в мир, который оказался не готов его принять. Внутренний спаситель сработал безотказно. Надо сказать маме с папой спасибо при случае. - брось ты эту гребаную заботу, мистер добрая мамочка, мне от тебя ничего не нужно! И забота твоя сраная не нужна! - резко толкает, в слезах, кое-как напяливая кроссовки, выбегает в открытую дверь. Тихон бросается за ним. Обегает каждый уголок двора, но от Вани не осталось и следа. И как только умудрился так быстро сбежать в незнакомом районе? Для Тихона его долгожданная выставка оказалась неплохим перевалочным пунктом для душевного камня. Столько новых работ накоптилось в сигаретном чаду за последние полгода. Пора и честь знать. Да и безбрежное чувство крылатости и собственной уникальности за это время прочно так свили в нем гнездо. Нужна доза небезосновательного елея внутривенно, нужны деньги, нужно забыть Ваню, закрыть гештальт, наконец. Все просто. Свое нервозное вдохновение он не видел с того самого дня, как тот исчез в одном из темных дворов тихоновского спальника. Кстати, на стене Вконтакте у Вани была одна-единственная фотка, где баллончиком по бетону написано - ван лав дворам. К слову, в Контакт с того самого дня Ваня больше не заходил. Среди прочих и прочих дорогих укладок и "идеологически выдержанных полубоксов", он краем глаза на секунду замечает небрежную копну цвета светлого нефильтрованного. Внутри все склизнет от холода, и сердце на мгновение стопорит ход маятника. Показалось? В самом дальнем углу, с бокалом шампанского, уже без дурацкой шубы, - так и есть, стоит. Щурясь, всматривается в свое отражение месячной давности, не решается подойти ближе. Тихон вежливо раскланивается со своими бессменными почитателями, быстрым шагом направляясь к заветному углу. Сразу почему-то вспоминается прабабушкин красный угол с иконами, лампадой и высохшими просфорами, украдешь и попытаешься съесть - сломаешь зуб. Законы кармического камбэка в действии. Тихону кажется, что на него смотрят в этот момент абсолютно все, и его дорогой костюм слишком гротескно шелестит и развивается мантией профессора Дамблдора. Ваня замечает его почти сразу. - я до последнего надяелся, что ты придешь. - я и пришел, вот, билет на твои художества купил, - Ваня мелко трясётся, напоминает искрящий высоковольтный провод, только тронь и отправишься к праотцам, - как бы это сказать, в общем - на чистые. Сам заработал, только не так...ну, ты понял, не так, как привык. Я тут комп одному чувачку подшаманил. Удачно. Не мог не прийти, а платить за твоё искусство да из моего-то кармана. Паскудство, - прячет глаза в серый керамогранит и руки до костяшек в два серых рукава, - слушай, а может сбежим отсюда нахрен, здесь так пафосно. И спасиб за портрет, надеюсь, он продлит мне молодость, а тебя оставит в памяти потомков, а иначе нахер оно надо было правда? Тихон в ответ широко улыбается, как чеширский кот, а рука впервые сама скользит по живым Ваниным волосам. Про себя отмечает, на холсте, в свете луча, он не сумел передать их такими же мягкими.