Моя панацея

Настенные часы, доживающие свой век, показывали половину пятого. Лишь тихое тиканье стрелок нарушало приятную тишину, заставляя Лауру невольно поднимать покрасневшие от недосыпа глаза, чтобы проверить время. Девушка провела большую часть ночи, сидя на неудобном стареньком диване, чьи пружины так больно впивались в зад, что пришлось подложить под себя найденную подушку, без наволочки, всю в каких-то странных разводах. Телефон находился на последнем издыхании, поэтому шатенка не слишком часто брала его в свои руки. Всё-таки он ещё может понадобиться. Маша мирно посапывала рядом, изредка ворочалась, еще реже — морщила носик, зарываясь им в легкое одеяло. Лаура сидела напротив, стараясь не пялиться на спящее тело, но получалось, откровенно говоря, так себе. Поэтому она решила занять себя хоть каким-то полезным занятием, ожидая подходящее время для подъема. Полусломанные ящики комода не хранили ничего полезного. Лишь в последнем Лаура обнаружила что-то черное и весомое. Книга? Взяв залежавшуюся вещь в руки, девушка тут же села на место, положив ее на колени и аккуратно раскрывая страницы. Старый фотоальбом. Ее встретили темно-серые снимки, с потертыми краями, помятые сбоку, но аккуратно вставленные в каждую прозрачную ячейку. В конце же фотографии приняли привычный вид, пестря множеством красок и показывая огромную пропасть между этими, казалось бы, не столь далекими временами. Первую половину семейной книги Лукина безразлично пролистала, ведь почти никто из знакомых людей не попался ей на глаза. Лишь единожды она застыла над одной из страниц, хранившей в себе очень интересное фото. За столом, забитым разной едой и посудой, на фоне классического ковра, сидели две женщины, крепко обнимающие друг друга за плечи. В руке одной из них, той, кто помоложе, красовалась красивая хрустальная рюмка, поднятая за здоровье, как это обычно бывает. Длинные черные волосы были перекинуты на одну сторону, открывая обзор не только на чудесное личико девушки, но и на прекрасную лебединую шею. Конечно, Лаура узнала в ней свою мать, но такой счастливой, такой искренне радостной и воздушной она не видела ее никогда. Рядом сидела бабушка, которую легко можно было принять за сестру, поскольку они были очень похожи. Единственная деталь, которая отличала ее — длина волос. Они были такого же цвета, но намного короче. Аккуратно выудив фото из альбома, девушка осмотрела заднюю сторону на предмет каких-нибудь надписей и не прогадала. Аккуратным почерком было выведено маленькое послание, от которого сердце стало сжиматься, а сама Лукина, не веря своим глазам, вчитывалась в строки еще несколько раз. «Мамочка, люблю тебя больше жизни. С Новым годом! Твоя Лилу». Лилу. Не Лилия, как обычно называла ее бабушка. Не тварь, как обычно называла ее мать. Что же случилось между ними? Фотография не была возвращена в альбом, а аккуратно поместилась во внутренний карман куртки, которую девушка так и не сняла. Пора вставать. Лаура, всегда действующая быстро и уверенно, замешкалась. Как же правильно это сделать? Казалось бы, просто подойди да потряси ее за плечо. Или облей водой, чтобы наверняка. Нет, вычеркни второй вариант из своей головы. Включи около ее уха громкую надоедливую мелодию будильника. — Третьякова, — шепчет она, слегка наклоняясь к спящей, — поднимайся. Пора уходить. — Мам, еще пять минуточек, — недовольно пробубнила Маша, и отвернулась к стенке, еще сильнее зарываясь в уютный плед. Такой ребенок. — Третьякова! Я не твоя мама, сюсюкаться с тобой не буду. Вставай. Сейчас же, — даже наигранно строгий тон не помог Лауре добиться своей цели. Девушка не шелохнулась, лишь незаметно потерлась щекой о мягкий материал. Устав бороться с упрямой одноклассницей одними словами, Лукина решила действовать по-иному. Нашла у противоположной стены старую декоративную подушку, помяла ее в руках и, прицелившись в голову, кинула в Третьякову. В яблочко. Маша, словно испуганный зверек, взъерошилась на постели, бегая широко раскрытыми глазами, не успевшими привыкнуть к тусклому свету, по всему пространству. Когда она все же смогла прийти в себя, карие глаза тут же были подняты к виновнице внезапного пробуждения, которая явно не каялась в содеянном. — Лаура! Ты что творишь? — По-другому привести тебя в чувства не получилось, — заключила шатенка, с упреком поглядывая на каждое мучительно медленное движение сверстницы. Терпения надолго не хватило. Лаура перевела взгляд на истерзанную временем дверь, скрывавшей за собой коридор старой квартиры. — Да я сейчас знаешь, что сделаю… — на пустые угрозы Лаура лишь усмехнулась, приглаживая растрепанные волосы озябшей рукой. Было прохладно, но небольшую щель из сломанного окна не заделать просто так. Приходится терпеть, периодически разминая конечности. Пока девушка ходила по комнате в поисках хоть какой-нибудь маленькой расчески, Третьякова решила вернуть должок. Даже не поленилась подняться ради этого, кидая ни в чем не повинную подушку обратно. Та мягко врезалась в спину шатенки, с глухим звуком плюхаясь на пыльный пол. — Одурела? — Маша продолжала сидеть на диване, нахально лыбясь. Совсем потеряла страх. Лукина молча стала подходить ближе, не отрывая глаз от сонного личика. Отпечаток от подушки виднелся на левой щеке, еле заметный, но такой завораживающий. Похожий на старый шрам от режущей раны. Интересно, есть ли на этой чистой, почти идеальной коже хотя бы один такой? Настоящий изъян, принижающий Третьякову к обычным людям. Стыдилась бы она его? Прятала от окружающих за тонной косметики или лишними слоями одежды? — Ты первая начала! — крепкая рука ухватилась за хрупкую кисть, выталкивая блондинку из теплой обители, — Нет, отпусти меня! Немедленно отпусти! Маша не успела толком возразить на очередное вторжение в ее личное пространство, как тут же оказалась в узком коридоре, глупо уставившись на свою уставшую физиономию в зеркале. — Всё, давай, одевайся, — Третьякова поймала летевшую шапку и послушно натянула ее на растрепанные волосы. — А говорила, что не будешь сюсюкаться, — Лаура, сидя на низком табурете и завязывая шнурки, резко подняла голову, грозно оглядывая девушку, — Я молчу. — Здравое решение. По прошествии еще нескольких минут, когда Третьякова закончила процедуры по подготовке к выходу в свет, а Лукиной уже надоело вечно закатывать безжизненные от недосыпа глаза, девушки вышли из квартиры. Лаура, закрыв старую дверь, не спешила вынимать ключ из замочной скважины, плотно схватившись за его головку. Маша поняла, что это был слишком личный момент, поэтому решила бесшумно спуститься по лестнице, несколько раз оглядывая стоящую неподвижно шатенку. Не хотелось ее отвлекать, мешать прощаться с по-своему дорогим местом. Но далеко уйти не удалось. У самого подножия Третьякова услышала топот, эхо от которого разносилось по всему дому, и через несколько секунд шатенка уже находилась впереди, быстро шагая в сторону выхода. На улице стояла кромешная темнота. Всё-таки на дворе уже осень, поэтому не стоит надеяться на раннее солнце. Ситуацию спасали лишь многочисленные фонари и неоновые вывески. Но этого света хватало для того, чтобы видеть всё вокруг, поэтому никто не жаловался. Злость исходила лишь от Маши, которая через несколько минут почувствовала прохладу утреннего города на себе. Точнее, на своих руках. У Третьяковой уже давно были некоторые проблемы с конечностями. Они почти всегда были холодными, и это настораживало и даже немного пугало ее. Пришлось даже уговорить маму на поход к врачу, который, однако, ничего путного не произнес. «Возможно, это связано с тем, что кровь не поступает к конечностям. Мало движения, возможно, неправильное положение рук. Или, быть может, неправильно вы питаетесь. Голодаете? Сидите на диетах?», — произнес врач и потер свой морщинистый лоб. Маша неуверенно покачала головой, а мама всё еще скептически относилась к этой затее и поэтому сидела отстраненно, изредка вздыхая. После еще нескольких вопросов, касаемых образа жизни и состояния здоровья, доктор выписал список анализов и посоветовал проследить за режимом дня и питанием, «для профилактики» выписал парочку витаминов и отправил их домой. — Чушь всё это, Маш, — не унималась женщина, — какая вегето-сосудистая дистония? Какие голодовки? Вот из-за недостатка кадров сидят всякие старые маразматики да несут ересь. Ты абсолютно здорова у меня. — Да почему ж так холодно-то, а? — организм еще не привык к подобной температуре, поэтому даже малейшие изменения били больно. Если Лаура могла спокойно идти, даже не застегивая куртку, то Маша медленно превращалась в одну большую льдину, хоть и была облачена в шапку и огромный шарф. Лаура, несколько озадаченная резким тоном девушки, обернулась. Перед ней возникла довольно-таки странная картина: Третьякова, отставшая на несколько больших шагов, медленно шла сзади, согревая голые покрасневшие ладони своим дыханием, но всё тщетно. Это можно было понять по недовольной мине, открывавшейся на обозрение каждый раз, когда девушка делала секундные перерывы, отрывая ладони от лица. — Не ной, — шатенка остановилась и достала из кармана черные кожаные перчатки с теплым мехом внутри. Третьякова до последнего думала, что она делает это назло. Сейчас она, увидев страдания блондинки, показушно наденет их и нахально улыбнется. Но, к разочарованию (или счастью), Лукина резко протянула руку и передала их ей. — Спасибо, — ладони тут же были одеты в черную кожу и спрятаны в широкие карманы. Маша блаженно выдохнула, озаряя улицу легкой улыбкой. Но улыбалась она недолго. Вторым испытанием для нее выступил внезапно начавшийся дождь. С каждой секундой он только усиливался, не думая пощадить ни прическу Лауры, ни старенькие ботинки Маши, которые могли промокнуть от одного неосторожного шага. Поэтому девушки решили немного переждать буйство погоды, заворачивая в арку и отходя от выхода на некоторое расстояние. — Еще и дождик пошел, класс. — Я же сказала не ной, а то оставлю тебя здесь, — Лаура зачесала влажные волосы назад и сняла очки, вытирая их о темно-серую водолазку. — Тогда моя смерть будет на твоей совести, — скрестив руки на груди, Третьякова с особым нетерпением ожидала прекращение дождя. Но вид промокших улиц не сильно впечатлял, поэтому все внимание было обращено на шатенку, стоящую около противоположной стены. Неужели ей не холодно, пронеслось в голове Машеньки, ведь она даже не удосужилась застегнуть косуху. Поймав взгляд, Лаура вопросительно выгнула бровь, но Третьякова лишь покачала головой, отворачиваясь от проницательных глаз и пряча половину лица в объемном шарфе. Она не заметила даже, как яркий румянец украсил ее лицо. Лишь легкое жжение в районе щек давало понять, что она покраснела, от чего становилось еще более неловко. Ведь покраснела она явно не от холодной погоды.

***

Девочки подходили к своему пристанищу, когда из-за горизонта стала показываться утренняя заря. Немного просветлевшее небо, легкий моросящий дождик и еще вовсю работающие фонари — всё это составляло картину Питерского утра. Автоматические двери любезно пустили гостей внутрь роскошного здания, и Маша смогла насладиться теплом и уютом дорогого отеля сполна. Портье оглядывал странную парочку с долей подозрения, но подошедшие люди сразу же переключили всё внимание на себя, и мужчина забыл о них тут же, любезно обслуживая очередных туристов с натянутой улыбкой, за которой скрывалась сильная усталость после ночной смены. Лаура понимающе смерила взглядом бедолагу, пока Третьякова снимала с себя ставшую ненужной одежду, начиная с промокшей шапки и заканчивая чужими перчатками. Делала она всё это на ходу, поэтому не заметила пару бдительных глаз, уже давно следивших за ними. — Лаура Лукина и Мария Третьякова! — девушки, целенаправленно двигавшиеся к лифтам, застыли на месте, услышав знакомый строгий голос позади. Первой обернулась шатенка. Её цоканье услышали, наверное, все постояльцы. — Пиздец, — прошептала Лаура, оглядываюсь на свою соучастницу. Маша же испуганно выпучила глаза и глупо вытянула лицо. Сказать она ничего не могла — образовавшийся ком в горле не давал этого сделать. Около софы стояла Алиса Константиновна, запыхавшаяся и взъерошенная. Очевидно, что времени на сбор у нее было не столь много, как у нарушительниц порядка. Стоящая без макияжа, с покрасневшими глазами и потрескавшимися губами, она грозно глядела, ожидая первых шагов именно от учениц. Но они продолжали молчать, думая о своем. — Вы ничего не хотите мне сказать? — она резко зашагала к ним, размахивая руками, — Где вы были?! После минутного потока нотаций, всевозможных попыток выяснить, зачем они выходили на улицу, бесконечных вопросов, на которые девочки отвечали односложно и с неохотой, учительница глубоко вдохнула, пытаясь взять себя в руки. — А если бы с вами что-то случилось? — ее голос уже дрожал, а глаза вновь налились свежими слезами, готовыми вот-вот вырваться наружу и оставить после себя влажный след. Не первый за это ужасное утро. Маша опустила голову, не в силах больше смотреть на преподавательницу, готовую заплакать в любой момент. Стыдно. Ей, конечно, было стыдно, что она поддалась импульсу и подставила не только себя, но и ни в чем не повинного человека. На душе стало не по себе, а внутренний голос продолжал свою тираду, раздавливая ее еще больше. Но вот Лаура продолжала невозмутимо стоять, безразлично наблюдая за этим спектаклем. Хотелось даже рассмеяться, но она пересилила себя, поглядывая на старшую женщину с ноткой веселья. Даже выпрямила спину и приподняла подбородок, гордо принимая все обвинения. — Ну, не случилось же, — абсолютно спокойно произнесла она, чем вызвала шок не только у Алисы Константиновны, но и у Третьяковой. «Что она несет?» — промелькнуло в голове у блондинки, которая была готова заклеить ей рот скотчем и отвести куда подальше. — Еще и этого не хватало! Вы хоть представляете, что с нами бы сделали ваши родители? Я бы себе этого никогда не простила. Боже… — женщина не выдержала и заплакала, скрывая внезапные эмоции за ладонями, плотно прижатыми к ее лицу. — Алиса Константиновна, не плачьте, прошу вас, — Третьякова тут же кинулась к ней, крепко обнимая и принимая объятия с ее стороны. Учительница мягко прижала ее к себе, уткнувшись губами в макушку и целуя немного влажные волосы, — Мы же здесь, с вами рядом. В полнейшем порядке. Да, мы совершили ошибку. Непростительную. Но всё же обошлось. Пока Алиса Константиновна приходила в себя, всё еще крепко держа в руках тело Маши, вторая незаметно обернулась в сторону Лауры. Та, в свою очередь, всё это время стояла около них, пренебрежительно оглядывая со стороны. Шатенка вопросительно и удивленно уставилась на нее, пытаясь узнать, какого черта она творит. Но и Третьякова не оставила выпад одноклассницы без ответа. — Извинись, — произнесла она одними губами. — Ни за что, — так же беззвучно ответила вторая, нахмурив брови. Преподавательница будто почувствовала их молчаливую перепалку, поэтому нехотя отстранилась, вытирая слезы рукавом своей кофты, слегка выглядывающим из-под куртки. — Всё, не нужно. Скажите спасибо, что Светлана Леонидовна не в курсе всех этих событий. Я сама узнала о вашей пропаже минут десять назад. Девочки из твоего, Маш, номера сообщили, что тебя нет уже несколько часов. — Простите, — тихо произнесла Маша. У самой сейчас глаза были на мокром месте. — Тоже мне, путешественницы. Горе луковое, — после неловкого молчания она продолжила, — Ладно, идите в свои номера, пока вас никто не увидел. Не волнуйтесь, родителям вашим я ничего не скажу и постараюсь утаить это от Светланы Леонидовны. Но никаких больше авантюр! — Хорошо. Спасибо большое! Учительница не стала более стеснять девушек своим присутствием, поэтому поспешно покинула их, направляясь в сторону ресепшена. Маша и Лаура тоже не стали медлить и рванули на свой этаж, надеясь не наткнуться на вторую, более стервозную и озлобленную на этот мир из-за своей несостоявшейся жизни преподавательницу. Небольшое пространство лифта впитало в себя всю напряженную атмосферу, которая стала медленно накалять обстановку. Пока Лаура молча что-то яростно обдумывала в своей голове, по привычке сжав челюсть, Маша всю их недолгую поездку смотрела то на зеркало сбоку, то на зеркальный потолок, лишь бы не быть замеченной в очередном, пускай и слабо скрываемом, наблюдении. Всё ее тело напряглось, спина неосознанно выпрямилась, стоило Лукиной начать говорить. — Значит, ошибка, да? — в усмешке, которую издала шатенка, можно было уловить нотки грусти и обиды, но Третьякова была занята обдумыванием собственных проблем и проигнорировала нетипичный тон своей одноклассницы. — Что? О чём ты? — Лаура закатила глаза на очередной случай в их общении, когда блондинка либо витала в облаках, либо не понимала, что вообще происходит вокруг. — Всё, что произошло, — ошибка? — нетерпеливо повторила она, когда до нужного этажа оставалось немного. — Я должна была хоть как-то оправдать нас. — Нас? Или себя? Только не это. Маша уже понимала, в какое русло движется их разговор. Понимала и пыталась уйти от конфликта, поскольку спорить с Лукиной ей хотелось меньше всего на свете. — Давай не будем… — девушка умоляюще взглянула на дисплей современного лифта, ожидая прибытия, чтобы рвануть со всех ног, лишь бы не втягивать себя в ссору. Лифт резко затормозил, выпуская их через открывающиеся двери. Лаура не стала медлить и вылетела из стальной коробки, нервно размахивая руками, но не оборачиваясь назад. — Ой, конечно, я совсем забыла, — говорила она, не сбавляя шага. Казалось, еще немного — и в обиход пойдут кулаки, которые запросто могли ударить ближайшие стены, — Ты же Мария, мать твою, Третьякова. Ты же такая правильная, такая идеальная. Ты случайно по воде уже не ходишь, а? Бесишь меня. И тогда Лукина встала на месте, с особой злобой следя за фигурой далеко позади. Такой хрупкой и беспомощной. С испуганным лицом и вытаращенными глазами, метавшимися по всему коридору, не решаясь остановиться на ней. — Да, я хочу сделать всё правильно, потому что у меня, в отличие от некоторых, просто нет выбора. Один неверный шаг — и я подведу свою семью, своих родителей, которые костьми легли ради моего будущего, — под конец своего небольшого монолога девушка вновь обрела былую уверенность и даже подошла ближе, чтобы лучше рассмотреть перемену в лице оппонентки, — Поэтому лучше закрой свой рот и взгляни в зеркало, прежде чем обвинять меня в лицемерии. — Тогда нахера ты вообще поперлась со мной? Чтобы что? Чтобы что, мать твою? Лаура сделала один широкий шаг и оказалась рядом слишком быстро. Их лица были близки настолько, что Маша могла ощущать теплое рваное дыхание, исходившее от шатенки. Могла спокойно видеть через линзы очков озлобленные и потемневшие глаза, бегающие по ее физиономии, будто бы ища ответы. Темные волосы, растрепанные и мокрые, чья прядь вновь упала на лицо, закрывая обзор одному глазу, но не была убрана. Лаура может уничтожить ее хоть вслепую, а тут лишь дурацкий локон. — Тогда я не думала о последствиях, — промямлила Третьякова, отходя в сторону. — Возможно, я ошиблась в тебе. Ты ничем не лучше тех фиф за стеной, которых сама же и презираешь. Просто обертка еще не потерта, но это лишь вопрос времени. Не удивлюсь, если окажется, что с Баевым ты встречаешься только из-за связей его папаши. Последняя фраза привела блондинку в бешенство. Никто еще не обвинял ее в меркантильности, в лицемерии и лжи. И тут Лаура обогнала всех, поэтому и стояла такая довольная, улыбаясь во все тридцать два. Жаль только за этой оболочкой скрывалось что-то жуткое, страшное, противное. Неуверенность в себе в маске придворного шута. Нервы на пределе, боль плещет через края, и в любой момент можно сорваться, издав самый пронзительный вопль. Но хватит ли сил на него? — Да как ты смеешь говорить такие вещи? Уж лучше быть такой, нежели хоть на малую долю быть похожей на тебя! Тебя с твоими идиотскими принципами! — первой на крик перешла Третьякова, выплевывая каждое слово прямо в лицо. Она проиграла, но игра уже давно превратилась во что-то другое, а правила давно сгинули в небытие. — Хорошо. Диалог окончен, — казалось, что они слышат биение их сердец, чей быстрый ритм переплетался между собой, сливаясь воедино. Нужно было прекратить, отойти подальше, а лучше провалиться сквозь землю. — Почему ты постоянно делаешь мне больно? — от пронзительной глубины янтарных глаз, скрывавших в себе бездонную пропасть, становилось не по себе. Но зрительный контакт не прекратился, лишь усиливая давление между ними. Ведь самая страшная ссора отнюдь не та, где гремит посуда и срываются голоса, — Я думала, что после всего мы станем… — Кем станем, Третьякова? — не дав ей договорить, Лаура произнесла следующие слова с презрением, проговаривая их через скрип зубов, — Друзьями? В своем уме? Запомни простую истину: я никогда не стану дружить с такой, как ты. Никогда. Ты просто, скажем так, не мой уровень. Сойдет на разок, когда становится скучно. А мне было очень скучно. Так что прекращай быть наивной идиоткой и возвращайся в свой радужный мирок к таким же дружкам. — Как же я тебя ненавижу. Я ведь доверилась тебе. — Зря доверилась, значит, — промедлив, Лаура злобно улыбнулась, — Папочке привет. — Заодно бабушке твоей передам, — как бы мерзко не становилось на душе от этих слов, но Третьякова все же произнесла их, пытаясь таким же способом ранить шатенку. Та стояла невозмутимо, до боли стиснув челюсть. Лишь бы не выдать себя, кричал голос внутри. — Ты серьезно в это поверила? — Лаура громко расхохоталась и резко пошла к своему номеру, небрежно кинув последние, добивающие слова, — Ты еще тупее, чем я думала, однако. Зря доверилась, значит. Эти слова все еще эхом летали где-то поблизости. Зря, Машенька, зря ты веришь людям. Мало кто обладал такой привилегией, ведь Маша подпускала к себе лишь единицы. Сотни знакомых, десятки друзей и лишь пара настоящих, любимых людей. Потеряла голову? Да. Захотелось выговориться хоть кому-то? Не совсем. Лаура не просто «хоть кто-то». Нет. Эта девушка намного сложнее любого человека, с кем ей приходилось общаться. Эта таинственность подкупала, а приоткрытый занавес подкупил любопытную блондинку, поймав на крючок. Обидно. Обидно за то, что рассказала тайну. Обидно за то, что Лукина оказалась обычной стервой-манипулятором. Обидно за то, что выставила себя глупой и наивной девочкой, которую можно спокойно обвести вокруг пальца. Третьякова не помнила, как вошла в номер, как барабанила по двери, забыв о карте в кармане. Не помнила, как отнекивалась от расспросов девочек, на ватных ногах пересекая комнату в поисках мобильника и вновь выходя в коридор. Хотелось кому-то высказаться. Вале? Номер недоступен. Маме? Без ответа. Жене? Позвонила, после чего резко передумала и сбросила вызов. Она одна, и крики о помощи никто не услышит. Все пройдут мимо этой потрескавшейся статуи. Никто не поможет ей, не соберет все куски воедино, возвращая на место. Они лишь будут наблюдать со стороны, как она продолжает разрушаться, как трещины разрастаются по всему телу, открывая каменные внутренности. Слезы потекли сами собой, когда Маша бродила по коридору, не зная, куда себя деть. Слишком много слов и боли накопилось в ней, и она не может вернуть себе контроль над эмоциями и разумом. Терпение на исходе, и тут раздается звон мобильного. — Пошел к черту, — крикнула Маша в телефон, крепко сжимая его в трясущихся от истерики руках. Вызов был тут же сброшен, и она вновь осталась одна. Коридор казался бесконечным, Третьяковой понадобилось сделать несколько остановок, чтобы прийти в себя. Назойливый рингтон оглушил ее еще раз, но абонент не был удостоен даже ответа на свой звонок. Долго держа большой палец на кнопке включения, девушка добилась того, чтобы экран девайся резко потух и она оказалась вне зоны доступа. Ноги стали подкашиваться сами собой, и как бы она ни старалась держать вертикальное положение, Маша всё же осела на красное ковровое покрытие, спрятавшись за невысокой тумбой, на которой светила уродливая для такой обстановки лампа. Видно, что поставили ее сюда для заполнения холодной пустоты помещения, но не подумали даже о том, что она может испортить красоту обстановки. Прижав колени к груди, девочка уперлась головой о темную дубовую мебель, пытаясь сдерживать всхлипы и приступы кашля. Голова гудела, поэтому пришлось сильно зажмуриться и даже надавить внутренней стороной ладоней на глаза. Раньше это немного помогало унять сильную боль. — Маша? Машенька, что с тобой, милая?! — знакомый голос раздался где-то поблизости, после чего теплые руки прикоснулись к ее собственным, пытаясь убрать их с девичьего лица. — Нет! Не подходите ко мне! — Я лишь хочу… — попыталась Алиса Константиновна, невовремя оказавшаяся тут. Любой другой прошел бы мимо. Определенно. Это ведь не их проблемы. — Оставьте меня в покое! Женщина не думала отступать, присаживаясь рядом и притягивая подрагивающее тело к себе. Маша продолжала сопротивляться, отталкивать от себя, яростно качать головой, но через пару минут силы окончательно покинули ее. Она обмякла в заботливых руках и зарылась шмыгающим носом в тонкую шею преподавательницы. Дрожащие пальцы вцепились в мягкую ткань темного свитера, перебирая ее между собой. Тепло. Уют. Лаванда. Горячий шоколад из того автомата около стойки регистрации. Крем для рук. Так пахла Алиса Константиновна. Так пахло спокойствие и умиротворение. — Всё будет хорошо, — тихо произнесла учительница, но в голосе прослеживалась твердая уверенность в своих словах. Будто она говорила это не в первый раз. Будто ей было не привыкать успокаивать учеников, пребывавших в состоянии полнейшей истерики. — Откуда вы знаете? — Третьякова не думала, что она вообще услышит ее. А даже если и уловит смысл в этом еле разбираемом лепете всхлипывающего ребенка, то не станет отвечать, посчитав вопрос риторическим. — Просто знаю и всё, — потрепав Машеньку за плечо, тем самым привлекая к себе внимание, девушка встала с пола, после чего протянула руку ученице, — Не хочешь перекусить? У меня в номере есть очень вкусная шоколадка, которую срочно нужно съесть. — Нет, спасибо. Я не хочу вас объедать. — Маш, ну что ты такое говоришь. Пойдем, не стоит сидеть на грязном полу.

***

Сидя на огромной двухместной кровати, разложив около себя всевозможные сладости в виде конфет, леденцов, шоколадных батончиков, Маша крепко держала в руке кружку с черным пакетированным чаем, отпивая оттуда по чуть-чуть, делая маленькие глотки. Алиса Константиновна расположилась на другой стороне, вдумчиво листая телеканалы, пытаясь найти хоть что-нибудь адекватное в это время суток. Выбор был сделан в пользу странного детского мультика. Слишком детского, судя по тому, что там вообще происходило. Но их мало заботило происходящее на экране. Это было сделано, скорее всего, чтобы хоть как-то оправдать ту неловкую паузу, повисшую между ними. — Почему вы решили стать учителем? — Маша ткнула пальцем в небо, пытаясь нащупать нить разговора. — В скором времени мне, наверное, придется прикрепить бейдж с ответом на этот вопрос, — в ее голосе прослеживалось легкое раздражение, хоть она и попыталась скрыть это за шуткой, — Почему вы все считаете, что это какой-то отчаянный шаг? — Ну, просто я придерживаюсь такого утверждения, что учитель — это призвание, нежели обычная профессия. Шоколадная конфета тут же оказалась во рту, а красивый узорчатый фантик был сначала сильно смят в кулаке девушки, после чего та начала распрямлять его, опустив голову. Хотелось создать иллюзию какой-то отстраненности, холодности, чтобы не сильно надоедать, поэтому она стала заниматься этим странным занятием, делая вид, что чертова обертка от конфеты заботит ее больше человека напротив. — Возможно. Но я же не кладу на алтарь знаний всю свою жизнь, правда. Я абсолютно такой же человек, как ты. — И вам нравится? — недоверчивость Маши можно было объяснить словами ее мамы, которая постоянно корила свою двоюродную сестру за воплощение ее мечты. «Ведь сколько возможностей открывалось перед ней, а она…сидит вытирает сопли за копейки да мучается со своими бумажками», — говорила женщина за семейным столом, на что получала всеобщее одобрение. Могла стать ученой с большой буквы, а стала обычной учительницей. Машенька толком не помнила, о чем они говорили тогда, ведь каждые их посиделки заканчивались перемыванием костей отсутствующих родственников, но презрение в голосе матери, когда она рассказывала о быте двоюродной тети, девочка вряд ли сможет забыть. А что плохого в этом, задавалась вопросом малышка. Нет большого дома, шикарной машины и дорогих шмоток. Вот как отвечали на ее немой вопрос люди вокруг. Нет денег. Бумажек, цифр на счете. Нет престижа. Значит, нет уважения. — Скорее да, чем нет. Не спорю, иногда просто хочется выйти в окно или поубивать некоторых индивидов, но я держусь, — старшая девушка хитро улыбнулась, — Что за расспросы вообще? Думаешь пойти по моим стопам? — О нет, — резко помотала головой Маша, открещиваясь от одной мысли, — Только не это. Простите, но это точно не моё. — Я говорила абсолютно так же в твоем возрасте. Теперь посмотри, где я. — В Питере, пьете со мной чай. Комната заполнилась легким и непринужденным смехом, смешивающимся с писклявыми голосами персонажей мультфильма, который все еще шел по телевизору. Всё напряжение как рукой сняло, и теперь они могли вести себя как обычные друзья. По крайней мере, попробовать это сделать. — Ага. А за стенкой обитает десяток оболтусов, которые то и дело пытаются втянуть друг друга в какую-нибудь авантюру. Не так ли, Мария? — учительница громко хихикнула, увидев ошарашенный взгляд Третьяковой, подавившейся чаем, — Да ладно, я всё понимаю. Сама вытворяла вещи покруче. Помню, как тоже ездили в Питер с классом. Это был класс пятый…или шестой. Был вечер, мы уже спокойно готовились ко сну, как вдруг преподаватель обнаруживает, что один из наших одноклассников потерялся. Естественно, все подумали, что он ушел на улицу. И помчались его искать. А он, оказывается, всё это время играл в бильярд с какими-то туристами. Сам позвонил нам, мол, куда мы пропали. Ор стоял на весь отель, наверное… За то небольшое время, проведенное вместе, девушки узнали многое друг о друге. Маша узнала, что Алиса Константиновна, как она и предполагала, посещала модельную школу, но быстро попрощалась с этой затеей; играла на гитаре, занималась спортивной гимнастикой в детстве и пела в хоре (хотя всей душой ненавидела его). Ей было интересно слушать ее истории из жизни, такие яркие и удивительные, как она сама. Но всё рано или поздно заканчивается. — Так, что-то мы с тобой засиделись, — взглянув на наручные часы, заключила Алиса Константиновна, — Пора будить моих кнопок. Спорим, что сегодня в автобусе будет царить гробовое молчание. — С чего вы это решили? — но всё же протянула руку в ответ и сама же разбила их, официально заключая сделку, — Хорошо, спорим. Спустя несколько часов, когда вся масса сонных детей наконец ввалилась в туристический автобус, и они заняли свои места, можно было отъезжать. На этот раз Маша села с одной из сверстниц, которая не была против ее компании. Жаль только, что сидели они рядом с учителями и экскурсоводом с ее писклявым голосом, который было слышно не только через динамики, но и из самого источника звука. Лауру она увидела только один раз. Именно тогда, когда шатенка заходила в салон, разговаривая с кем-то по телефону и даже не смотря в ее сторону. Но Маше всё равно. Они ведь никто друг другу. Поэтому не стоит вообще обращать внимание на эту персону. Из раздумий ее вывело пришедшее сообщение на телефон. Достав его из кармана, Третьякова увидела незнакомый номер, но сама эсэмэска раскрывала личность тайного отправителя. Ты проспорила. А. Блондинка тут же повернула голову в сторону улыбающейся преподавательницы, которая первое время делала вид, что не замечает ее взгляда, но очаровательная улыбка все же вырвалась наружу, и ей пришлось взглянуть на ученицу в ответ, указывая глазами осмотреть сидевших сзади людей. Именно это Третьякова и сделала. И была удивлена. Одна половина школьников (а именно ученики пятых-шестых классов) вовсю сопели, прижавшись друг к другу. Видимо, эта ночь действительно была бурной. А дети постарше просто сидели в смартфонах, слушая музыку или переписываясь со своими друзьями. Но факт остается фактом. Было тихо. Маша проиграла. — Как вы… — Я же говорила, — самодовольно ответила девушка, вставляя в ухо новые эйрподсы и проваливаясь в легкую дремоту, толком не слушая неинтересное повествование бедной женщины рядом.