Почти по Пришвину...

      Она повертелась, устраиваясь поудобнее, и фыркнула. Всё же гнездо у неё было какое-то малогабаритное и без удобств. Что-то она тупанула немного, когда здесь поселялась.       Красивая пушистая Рысь почесала задней лапой ухо, ещё раз фыркнула, теперь уже во всю пасть, недовольно помотала круглой башкой и выглянула наружу. Мартовское солнце светило вовсю, отражаясь в снежных сугробах миллиардами тысяч и тысячами миллиардов ярких искр. В общем, искрило вовсю.       Рысь зажмурилась, не глядя пошарила лапой в гнезде, выудила откуда-то из-под подстилки тёмные очки и нацепила их на нос, аккуратно заправив за ухо проволочку, привязанную вместо одной дужки.       Очки она раздобыла ещё год назад. Они тогда были почти новые, их кто-то на лавочке оставил, вместе с книгой, зонтиком и мобильным телефоном. Кто, Рысь рассмотреть не успела. Она тогда шла себе с прогулочки, никого не трогала, и вдруг возникло у неё непреодолимое желание спеть. Ну, она и спела. Хорошо так, душевно… Но песню допеть не успела, услышала, как рядом кто-то сдавлено то ли стонет, то ли плачет. Выглянула из кустов, но увидела только стремительно удаляющуюся куда-то человеческую спину. Человек убежал, а его вещи так и остались лежать на лавочке.       Рысь, как всякая благовоспитанная дама, подождала растеряху, присев на лавочку. Уходить она побоялась: а ну, как найдутся нечестные люди, приберут забытое имущество. Много тут всяких ходит!       Просидела она так долго, часов пять, никак не меньше. Но растеряха так и не вернулся. И Рысь прибрала найденные вещи в гнездо, чтобы, значит, никто не покусился на чужое добро. Телефон скоро разрядился, книжка оказалась скучная, что там про войну. Так и написано: «Теория большого взрыва». Должно быть, про ядерную. Или где там самые большие взрывы бывают?       А вот зонтик и очки — были очень кстати. Правда, зонтик она немного порвала, когда из гнезда вылезала, а на очки как-то села попой. Но это случайно, по рассеянности. Залюбовалась на птичку на веточке и села. Рысь вообще любила на птичек посмотреть. А ещё — на зайчиков, кроличков и мышек. Сусликов, тушканчиков, капибар… Посмотрит, посмотрит и вздохнёт. Потом опять посмотрит, облизнётся, а зверушек и след простыл. Убегали, наверное. Как тот человек из парка. И тоже оставляли после себя всякое. Когда перья, когда — хвосты. А пару раз и уши забывали. Такие росомахи, махи-растеряхи, что просто ужас!       Красивая Рысь аккуратно спустилась с дерева, на секунду задумалась, старательно вспоминая, как оно называется. Вроде, Сурок говорил, что ёлка. А Таша — что пальма. 11 Белок кричали что-то хором, причём, каждая — своё, поэтому их мнения Рысь так и не узнала. А Фея взмахнула топориком, отколупала от неизвестного дерева кусок коры, аккуратно уложила его в коробочку и заявила, что отправит образец на экспертизу. Результатов Рысь так и не узнала. Фея пропала вместе с образцом и книжкой про войну.       Рысь потопталась в слегка осевшем от весеннего солнца сугробе и побрела в сторону человеческого жилья. В животе у неё странно и неприятно бухтело. Эти звуки отвлекали Рысь от созерцания красоты окружающего мира. А там было на что полюбоваться.       Вот торчит коряга, так похожая на коняшку. И не просто коняшку, а породы «кентавр», с переду чёрную, а с зада белую. Такую они прошлый раз хотели Таше на Днюху подарить. Там ещё вкусноту всякую давали. Яблоки моченые, почки верчёные, кабачки фаршированные, арбуз такой большой, набитый лапшой — кажется, из тайской кухни. От этих мыслей в животе забурчало сильнее.       Рысь дошла до первых домиков и притаилась в кустах. Почему-то люди не любили, когда она приходила. Завидев её издали, начинали орать как ненормальные, махать руками и палками. Странные такие. Но Рысь с пониманием к ним относилась. Не всем же повезло родиться Красивой Рысью. Но громких криков не любила. Они мешали ей созерцать прекрасное.       Поэтому она и засела в кустах, выжидая, когда неадекватные и жутко шумные люди уйдут куда-нибудь, чтобы она могла спокойно зайти к ним в сарай. Там были уточки, гусики, курочки. И они были прекрасны! Рысь обычно уносила их с собой, в своё гнездо, чтобы там никто не мешал ей наслаждаться прекрасным!       Она замирала, глядя на чудесные создания, впадала в творческий экстаз, тогда для неё пропадало всё: звуки, запахи, весь мир растворялся и закручивался в причудливые узоры.       Утром она почему-то оказывалась в гнезде одна. Гусики, уточки и курочки куда-то пропадали. Наверное, уходили домой, правда, оставляли ей в подарок свои перья. Милахи такие…       Рысь аккуратно складывала перья под подстилку своего гнезда. Зачем-то они ей были нужны. Она ещё не придумала зачем, но очень нужны.       В этот раз она прихватила с собой молодую индюшку. А уже когда шла к калитке на заднем дворе, заметила бельё, развешанное на просушку. Какой-то внутренний голос шептал ей прямо в ухо:       — Возьми…       — Чё взять-то? — немного удивилась Красивая Рысь и повертела башкой по сторонам.       — Простынь возьми, — голос стал ворчливым и раздражённым, но не отставал.       Рысь пожала плечами и сняла пару простыней. Одну — белую, а другую — в розовый горох.       — Возьми… — не унимался голос.       Рысь остановилась, перекинула простыни через плечо, погладила индюшку по крохотной голове и устало поинтересовалась у мироздания (это ведь оно с ней говорило, больше некому):       — Чё теперь-то взять?       Но мироздание молчало. Странное оно всё же. Почти как люди. То орёт: «Возьми», то молчит, когда его спрашивают…       Рысь почесала левой лапой правую пятку, подумала и, прихватив блестящую баночку, на которой было написано что-то непонятное, почапала в гнездо.       Голос — не возражал. Вернее, он просто промолчал.       Утром индюшка предсказуемо исчезла, оставив после себя пучок перьев, застрявший у Рыси в зубах. Она вытащила одно из перьев, задумчиво повертела его в лапах. Где-то глубоко на задворках разума копошилась какая-то невнятная мысль. Она засела там, как блоха на кончике хвоста. И выкусить её оттуда сложно, и жить спокойно мешает.       Рысь поёрзала попой в гнезде и вдруг почувствовала под собой что-то твёрдое и ребристое. Приподнялась и провела лапой по подстилке. Там лежала давешняя баночка со странными надписями. Цифирки, буковки… Ничего не понятно! Только одно слово было более или менее знакомо: «глянцевая», но что оно тут значило — неясно совершенно!       Рысь подцепила острым когтем плоскую крышечку и сунула любопытный нос в баночку и, оглушительно чихнув, отпрянула, чуть банку не уронив. Пахло просто ужасно! Рысь чихнула ещё раз, банка качнулась и из неё выпало несколько крупных тяжёлых капель насыщенного чёрного цвета.       В голове родилась мысль. Рысь её подумала и вздохнула. Почесала нос и ещё подумала. Думать мысль было интересно, но непонятно. Просто мысль была такая. Скользкая. Рысь бухнулась на попу, выковыряла из зубов индюшино перо и аккуратно ткнула им в каплю. Потом ещё подумала и аккуратно провела испачканным пером по подстилке. И тут мысль вспыхнула! Взорвалась в голове, не хуже, чем в той книжке, огромным грибом.       Очнулась Прекрасная Рысь от громких криков. Опять орали люди из деревни. Рысь поморщилась и огляделась по сторонам: может она случайно убрела в деревню? Да нет, сидит под своей пальмоёлкой с индюшкиным пером в лапе. Перед ней — простыня, та, которая в розовый горох. А прямо по гороху скачет лошадка. В стиле кентавр. Перёд — светлый, зад — чёрный.       — Бесстыжая морда усатая! — голоса стали ближе, орала какая-то женщина. Вроде та, у которой гусики.       — Да она вообще наркоманка! — вторила ей другая.       — Да ладно, видали мы тех наркоманов, они тихие. А эта — эта прям клептоманка какая-то — отвечала ей третья, наверное, самая образованная. — А то и того хуже — каламофилка*! Оголтелая!       А вот это было обидно.       Рысь оскалилась и рыкнула. Голоса замолчали, но ненадолго.       Женщины обосновались рядом в кустах, и оттуда принялись подавать реплики:       — Как есть клептоманка! Простынь упёрла!       — Любимую! В горох!       В кустах повозились и заорали громче:       — Отдавай имущество! Кошка драная!       Рысь обиделась совсем. Она жалобно фыркнула и стрелой взлетела на пальмоёлку. Простыня с лошадкой так и осталась лежать внизу. Надоедливые и очень неприятные тётки заткнулись, только топтались внизу, сопели и причмокивали.       Как ни обижалась Рысь, но одним глазком она глянула вниз. Но там уже никого не было. Не было и простыни в горох. Это особенно расстроило Прекрасную Рысь. Ведь её посетила ещё одна мысль. Теперь уже чёткая и прямая. Лошадке надо было нарисовать цветочек. На лбу. Или на попе. Но надо было обязательно! От расстройства Рысь пожевала оставшиеся перья и вдруг вспомнила! У неё же есть ещё одна простыня! Белая.       Рысь кубарем скатилась с пальмоёлки, расстелила простыню прямо на снегу, макнула пёрышко в краску и…       Проснулась Рысь от тихого шёпота совсем рядом. Она чутко дёрнула ухом, но глаза раскрывать не стала: опять, поди, пришли вчерашние тётки и будут про неё неприятную неправду говорить.       — А я тебе говорила! Глянь-ка! Красота-то какая!       — Нет, это я тебе говорила! Не стала бы наша Рысь твою тряпку в горох просто так брать! Это она — для искусства!       — Ах, а мальчик-то на рисунке — как живой!       — Так! Хватит причитать! Кладите сюда ваши тряпки. Сюда — краски. А деньги за работу — мне давайте, — а вот этот голос показался Рыси ну очень знакомым.       Она выглянула из гнезда.       Под пальмоёлкой стояла кошка с крыльями вместо ушей и приветливо постукивала по раскрытой лапе обухом серебряного топорика. Рядом с ней — коробка размером не меньше самой кошки и с прорезью.       На коробке криво-косо, но крупно было написано: «Художник не должен быть голодным! Он должен быть пушистым!», а ниже и мельче: «Добровольно-обязательные пожертвования на противоблошный шампунь для рысей».       А чуть поодаль… Рысь удивлённо потёрла глаза. Там толпилось не меньше десятка людей из деревни. У всех в руках были стопки свернутых простыней, баночки с плоскими крышечками и непонятными буковками-цифорками.       Люди подходили по одному, клали на снег простыни и баночки, совали в прорезь разноцветные бумажки и подобострастно улыбались строгой кошке с топором.       — Вы уж, вашество, поспособствуйте… Чтобы мне непременно кролика розового. И пони в веночке…       — А мне — розочку в банке. И чтобы она непременно — блондинкой была! И третий размер…       — Кошку со скрипкой!       — Собачку – с лапкой!       — Мышку — голую!       Крылоухая кошка милостиво кивала и молча указывала на ящик для пожертвований. Иногда кто-нибудь из людей подбирался к кошке поближе и что-то шептал на самое сиреневое ухо. Ухо нервно дёргалось, кошка жмурилась, а человек вкладывал в серую лапку ещё одну радужную бумажку.       Наконец людской поток к коробке потихоньку иссяк. Кошка деловито постучала по ней топором и, задрав голову, прокричала:       — Хакуна! Я знаю, что ты здесь! Спускайся! Я тебе заказов набрала.

***

      — А я тебе говорю, Филька, их тут недавно видели, — рыжий парень в белом капитанском кителе и банкой сгущёнки в кармане приставил ладонь козырьком и задумчиво оглядел окрестности.       — Тут-тут, да не тут. Ты, Дэничка, совсем целкость потерял. Не Декс, а одно название! — второй рыжий парень был точной копией первого, вплоть до тонкого шрама на левой брови, только одет был в серый мешковатый комбинезон с затёртым номером на груди и спине, который при ближайшем рассмотрении становился сильно похож на тюремную робу.       — Хватит вам ругаться, — третий участник маленькой экспедиции, худощавый молодой человек с умными печальными глазами цвета мандарина, устало потёр лоб, — вот куда она в этот раз сбежала?       Рыжий Филька зло сплюнул:       — А я говорил, лучше входную дверь запирать надо!       — Да запер я, — Дэн сверкнул на двойника алым глазом, — так она в окно! Творческая личность, тут не удержишь…       И тут третий участник предостерегающе поднял ладонь:       — Тихо вы! Слышите?       Дэн и Филя прислушались и радостно заулыбались:       — Ну, у тебя и слух, Икарка! Как у летучей мыши!       Они все трое припустили бегом и через десять минут выскочили на полянку. Их взглядам открылась очень живописная картина.       Под не известным академической науке деревом, с одной стороны которого росли длинные листья, а с другой — колючие ветки, сидела Прекрасная Рысь Хакуна, с ног до головы перепачканная разноцветными красками, и самозабвенно возила пером по полосатой простыне. От усердия она даже язык высунула.       А рядом стоял длинный дощатый навес. Между столбиками его были натянуты простыни, расписанные всевозможными рисунками. Сюжеты некоторых картин пугали и завораживали одновременно.       Перед навесом прохаживалась Кошка с розовыми ушами и зазывающее покрикивала:       — Эгей, торопись! Покупай живопИсь!       — Нашли… — облегчённо выдохнула троица парней в унисон, — нашли…       — Матушка родная, — зачастил Филька, — ждут вас тама…       Рысь мельком глянула на вновь прибывших и вновь уткнулась в банку с краской. Но через секунду вскинула голову и радостно промурлыкала:       — Филечка… Дэничка…. Икарушка… Сынки родные!       Через полчаса отмытую и причёсанную Рысь грузили в подлетевший флаер, в котором уже сидела Ушастая Кошка и сердито бурчала:       — Не могли подольше не приходить, что ли…. Только-только торговлю наладила…       — Не ворчите, Феечка! — Икар обернулся к кошке и вытащил длиннющий список, — тут вам вот передать просили. Таша велела сигарет купить, да побольше, и не дешевку, как в прошлый раз. Сурок заказал вина, литров десять-пятнадцать, и не старше десятого года. Из погребов, значится. Белки аэровафельницу покупают, и аэрогриль, и фритюрницу… тоже аэро, угощение готовить будут. Так что, гоните Фея, червонцы.       — Караул! — взвизгнула кошка и вскочила на спинку кресла, впиявливаясь когтями в высокотехнологичный дерматин. — Грабят! Посреди белого дня!       — Тихо! — Дэн поймал кошку за шкирку. — Таша вам еще на словах передать велела… — Дэн вдруг заговорил голосом синей кошки: — Не куркулься, Фейка! Не каждый день у Хакуны Днюха! Гуляем!       Флаеер бодро удалялся к горизонту, оставив после себя выжженную траву по которой ветер гонял разноцветные перья и обрывки испачканных в краске простыней…