Чарли

Когда Эмили впервые увидела Чарли, она смотрела на маму. Вода, в которой она была, уже стала красной. Это была не соль для ванной. Чарли обернулся к ней и сказал: «Я ее нашел. Она попалась». Эмили было трудно стоять на ногах, ведь те сделались ватными. От пробирающего до костей холода. Чарли же широко улыбнулся: «А чего ты такая грустная? Запомни, играть нужно по правилам». Эмили не могла произнести ни слова, но, смотря в глаза, полыхающие нездоровым азартом, спросила: «Кто ты?» Стоящий напротив нее взрослый человек тихо шепнул свое имя, а после потрепал по голове. «Это будет наш с тобой общий секрет». На следующий день папа горько рыдал, обнаружив маму с распоротыми венами в ванной. Эмили не произнесла ни слова, смотря на его горе. Через неделю они вместе уехали из Нью-Йорка. Эмили старалась лишний раз не смотреть на своего родителя. Она думала о том моменте, когда Чарли вновь вернется. Не сопровождались эти мысли ничем. Не было ни одной эмоции, говорящей о том, что произошло нечто неправильное. «Я твой друг, Эмили. Мы будем с тобой часто играть». Чарли пришел на следующий день после переезда, смотрел на то, как Эмили причесывала кукол. Он хмыкнул: «Зачем тебе они? У тебя же есть я». У Эмили не нашлось, что ответить, потому в следующий момент Чарли подошел ближе: «У меня для тебя есть особая игра на сегодня. Ловить пока все равно некого». Эмили не знала, как реагировать на то, как Чарли начал резать ее игрушки на клочки. Она стояла и смотрела, а Чарли потом сказал: «Давай же, присоединяйся ко мне. Это весело». Эмили на какие-то минуты показалось, что это действительно так… Папа на следующий день с удивлением слушал о том, как Эмили проводит время со своим воображаемым другом. Ему это категорически не нравилось, он стал считать дочь больной, но от предложения коллеги Кэтрин вернуться обратно в Нью-Йорк отказывался. Эмили же разрывалась между странной радостью и предчувствиями. Если Чарли чего-то требует, то лучше слушаться. «Пока ты со мной честна, я ничего тебе не сделаю. Я же твой друг, верно?» — ухмылялся, играя ножом он на кухне уже после. На глазах у Эмили он задушил их домашнюю кошку и пустил ей кровь, приговаривая: «Твой папа должен знать, что он трус». Именно тогда Эмили впервые передернуло, и отвращение вперемешку с ужасом затопило ее до краев. Но последнее имело больше власти. Чарли выходит играть. Раз тысяча. Два тысяча. Три тысяча. Ему слишком нравится Элизабет, ведь та может его удовлетворить, но он не хочет делить ту с папой, потом она вылетает в окно. Шериф слишком много разнюхивает рядом с домом, потому Чарли просит нарисовать его смерть. «Какой ты ее представляешь? Ну же, не стесняйся, Эмили». Мрак стягивает сознание, это не назревающий бунт против устоявшегося понимания о жизни маленькой девочки, которая вдруг избавилась от игрушек и решила носить все черное. Нет. Это гораздо-гораздо страшнее. Четыре тысяча. Пять тысяча. Эмили бежит как можно дальше от окровавленного ножа, который зажат в пальцах Чарли. Его нужно запереть и позвать на помощь. То, что раньше не приходило в голову. Шесть тысяча. Семь тысяча… — Что же ты хочешь сделать, Эмили? Все внутри рушится. Он ждал ее рядом с комнатой, развалившись на кресле. Взгляд статичен, где-то в глубине таится недобрый огонек. Он понимает все молниеносно, потому уже в следующую секунду закрывает глаза ладонями и начинает отсчет. Даже не нужно гадать о том, что остался просвет между пальцев. Эмили не может удержать отчаянного всхлипа, но ужас гонит ее куда подальше от Чарли. Он обиделся. Он зол. Он придет за ней. Надеяться не на что. Восемь тысяча. Девять тысяча. Эмили стоит по колено в воде, слыша, как Кэтрин падает от удара Чарли. Она все же пришла, она нашла их обоих. — Папа! — кричит Эмили. Ни на миг в ее разуме не происходит понимания того, что это сработает. Но Чарли оборачивается. Как же больно. Как же горько. — Не убивай ее, она мой друг. Эмили понимает по его ответу, что все испортила, фонарь в его руке мигает. Десять тысяча. Одиннадцать тысяча. Как так получилось, что доверия не стоит даже собственный отец? Столкнуться с несправедливостью хоть раз — получить ожог на всю жизнь. Двенадцать тысяча. Тринадцать тысяча. Звучит выстрел, а в следующий момент Эмили, не соображая ничего, хватается за успевшую вскинуть оружие убитого шерифа Кэтрин и горько плачет. Вся та боль, что она не могла позволить себе все это время, наконец-то нашла выход. Эмили практически скулит. Ее предал собственный отец. На грани слышимости идет дальнейший отсчет. Четырнадцать тысяча. Пятнадцать тысяча. Шестнадцать тысяча…