Надежда

      Месяцы спустя Максим корил себя, что не заметил вовремя, не поднял тревогу, не обратил внимания. Коля всегда был в его жизни источником смеха, новых приключений и постыдных ситуаций, над которыми они хохотали уже на следующий день. Все Колины проблемы исчерпывались пощечиной очередной красивой пассии, бутылкой вискаря и «да ебись оно все конем, Максон, все равно лучше тебя не найду никого!»       Иногда у Максима проскакивала мысль, что Коля даже после девяти лет дружбы (прерванной на время обстоятельствами, но все же) словно бы держит его на расстоянии, возводя между ними стену из шуточек, которую Максиму, несмотря на всю его чуткость, было невозможно преодолеть. Но он тут же ругал себя за паранойю и недоверие. Просто у Коли в жизни было все хорошо. Так бывает. Он не терпел издевательств ополоумевшего отца, не лежал в психушке, не рос в детдоме. Ему не приходилось молча, сжав зубы, чтобы не закричать, оттирать кровь с черного плаща и латать раненого отца, гадая, вернется ли он домой завтра. Поэтому и глубокие серьезные разговоры у них с другом происходили редко и в основном по пьяни последнего.       Поэтому Максим слишком расслабился. У него были Вася, папы и любимая работа, занимавшие почти все его время, чему он был очень рад. С Колей он встречался нечасто, и чаще всего они просто гуляли по полночи, болтая о всякой ерунде, вваливались в холостяцкую берлогу Лисицы на просмотр очередного тупого фильма или ходили в бар. В отпуске хотя бы раз старались сорваться в какой-нибудь город России и, разумеется, нажраться там под тяжкие вздохи Васи, выступавшего в роли отца для обоих, но особенно почему-то для Коли.       Максим не заметил, что Коля стал как будто чаще уставать, реже хотеть тусоваться. Он подумал, что у друга появилась первая серьезная пассия, о которой он даже не хотел распространяться, и решил дать ему пространство, не названивая каждые выходные. На вопрос о странном кашле Коля только отмахнулся:       - Простыл, наверное.       Совместные уголовные дела они старались вести не слишком часто, но такое порой случалось и не сулило ничем хорошим для обвиняемого – если он, разумеется, был виноват. Это дело оказалось легче обычного – обвиняемая в убийстве мужа женщина оказалась подставлена любовницей, которая обиделась на отказ жениться на ней. Обиделась так, что незадачливый казанова поплатился за это жизнью.       - Колясик, ну что я могу сказать? Будет тебе уроком, как крутить шашни с двумя женщинами одновременно, - пошутил Максим, когда они остались в его кабинете одни. – Что, домой или погуляем?..       Коля, молча и тихо сидевший на стуле, встал, потянулся к графину с водой и… Упал.       Максим моргнул. Уставший за сутки изучения материалов дела и заседание мозг даже не сразу воспринял и обработал произошедшее. Не мог Коля упасть. В этом не было никакого смысла. Он не был пьян. Он никогда не болел. Никогда не…       С грохотом отшвырнув стул, Макс бросился к другу. Он в ужасе отметил меловую бледность и похолодевшие руки. Коля дышал, но так слабо, что Максим едва ощущал движение грудной клетки.       - Надя!! Скорую вызови!       Дальше был сумбур и ужас испуганной Нади, скорой, мчащейся по вечернему городу сквозь пробки и светофоры, холодная ладонь Коли в его. Молчание было страшнее всего.       - Коль, - жалким голосом позвал Максим, двадцатисемилетний мужчина, позорно ощутивший себя маленьким испуганным мальчиком, потому что привыкнуть к такому было невозможно, - Коля, ты как?       - По сравнению с Бубликовым… - промямлил Коля и вдруг, позеленев, перегнулся через носилки, на которых лежал в машине скорой помощи, и его с шумом вывернуло.       В тот момент Максиму было абсолютно наплевать на свои пострадавшие ботинки. Он в ужасе уставился на фельдшера.       - Это… Это что? Это почему?       Фельдшер равнодушно пожал плечами.       - В больницу надо. Может, отравился, но как-то это… - Он тут же осекся. - Не знаю. Я не врач и не могу ставить диагнозы. Анализы покажут.       Коля откинулся обратно на носилки и, тяжело дыша, прикрыл глаза.       - Но все-таки, сейчас… Сейчас вы можете что-то сказать?       - Нет, - отрезал фельдшер. – Сказал же: не врач.       - Но…       - Слушайте, вы вот по профессии кто?       - Прокурор, а какое это имеет отношение…       - Ну вы же не можете влезть на трибуну, спихнув судью и вдруг начать судить, нет? Не делается у вас так?       С носилок раздалось слабое хихиканье.       - Смотря какой прокурор, товарищ фельдшер! Этот прокурор какого угодно судью спих… - Коля хотел продолжить, но зашелся в приступе задыхающегося кашля.       Дождавшись, пока приступ пройдет, Максим поднес кулак к самому Колиному лицу.       - Не перестанешь пиздеть, и я из тебя дух вышибу. Я еще, скотина, с тебя спрошу, что не сказал мне даже ничего! Ведь это же не сейчас началось!       Злость на Колю была на самом деле злостью на себя. Не заметил, не увидел, упустил…       Коля только махнул рукой.       Когда его, слишком обессилевшего для шуточек, увезли, Макс достал из кармана пиджака телефон и набрал номер.       - Алло? – спокойно, деловито, как будто все нормально. Как будто жизнь не встала только что с ног на голову. Максим сглотнул.       - Вась…       - Воробушек, что случилось? – голос Васи тут же изменился, зазвучал нотками обеспокоенности.       - Коле стало плохо после заседания.       - Где вы?       - В первой городской.       - Я еду.       Короткие гудки. Максим моргнул и удивленно посмотрел на трубку.       Честно говоря, особой любви между Васей и Колей он не замечал и смирился с этим. Первая их встреча случилась не в самое удачное для зарождения дружбы время. С тех пор Вася и Коля в основном общались полушутливыми переругиваниями, где Коля грозил отбить у Васи Максима, а Вася любезно объяснял, что безмозглые бородатые клоуны Максима сексуально не привлекают.       «А может, он сам скажет?»       «Ну скажи ему, воробушек».        «Василий Валентинович! Без запугиваний свидетеля попрошу!»       «Да кому ты нужен, тебя вон даже женщины не подбирают, а они в России обычно на что угодно кидаются. По первости уж точно».       Максим горько засмеялся. В тишине пустого коридора его одинокий смех прозвучал жутко.       Вася приехал ровно через полчаса. Сел рядом, крепко обнял. В тепле его рук стало легче дышать, точно ледяные кольца вокруг ребер разжались.       - Какие симптомы?       Максим кратко описал то, что увидел сегодня и то, что замечал и раньше, но не придавал значения. От пересказа стало только хуже.       - Какой я после этого друг?.. Сколько я не заметил… Даже не спросил! Ведь я мог хотя бы…       - От этих переживаний нет толку, - перебил Вася, - так ты Коле не поможешь. Сейчас сидим и ждем, что скажут врачи.       Максим глухо замкнулся, замолк и опустил голову, пряча покрасневшие глаза. Вася тут же смягчился.       - Извини. Я не хотел… Отметать твои чувства. Прости, воробушек.       - Нет, ты прав, толку от этого нет. – Макс покачал головой. – И тебе не нужно тут сидеть. У тебя был тяжелый симпозиум. Тебе надо отдохнуть. Я приеду, когда что-то станет ясно.       Вася вздохнул.       - За столько лет так и не привык? Я тебя не брошу, и его тоже. Должны же в тебе быть какие-то минусы или нет? Тупой друг, идущий вместе с тобой по акции, отлично сойдет.       Максим коротко рассмеялся и уткнулся лицом в теплую шею Васи.

***

      - Николай Владимирович, показаний к выписке пока нет, - терпеливо сказал врач, упитанный лысеющий мужчина, сложив пальцы в замок. Терпеливо, мягко, словно мать капризному ребенку, который тянет ее к прилавку с леденцами.       Коля усмехнулся и сложил руки на груди.       - Вы знаете, я знаю, и вы знаете, что я знаю: мой случай безнадежен.       - Дорогой мой Николай Владимирович, - тем же материнским тоном ответил врач, - сколько я повидал в моей практике пациентов с совершенно разными случаями. И людей в крайне тяжелом состоянии, твердо уверенных, что они выздоровеют. И бьющихся в истерике из-за родинки. И никто никогда не мог предугадать, чем закончится именно их болезнь, и есть ли там болезнь вообще. Мы понаблюдаем, соберем консилиум…       - Вы наблюдаете уже две недели, - огрызнулся Коля, - и ничего не делаете. Я вам скажу почему, Геннадий Павлович – потому что вы либо не знаете, что делать, либо не считаете нужным тратить препараты на умирающего.       - Ну что за фашистская прагматичность, право слово…       Врача прервал приступ резкого сухого кашля Коли. Отдышавшись (сил у него почти не оставалось), он поднял воспаленные глаза.       - Отпустите меня к семье. Я не хочу умереть здесь. Пожалуйста.       Ни к какой семье Коля, разумеется, не собирался. Семья его оставалась в Катамарановске, и Коля врал им по телефону, что все у него отлично, хорошую девочку пока не встретил, хорошего мальчика, впрочем, тоже, на работе все ровно и скучно («горы трупов, как всегда»), и что он слегка приболел и покашливает.       - Чего ты этим хочешь добиться?! – кричал на него Максим после одного такого разговора. – Как ты можешь врать им?       Коля потер глаза.       - Я не переживу, если еще и они будут сидеть здесь ночами, не есть и не пить, как ты.       - А если тебе станет хуже, что будет с ними, когда они сначала будут думать, что ты простыл, а потом увидят тебя в реанимации?!       - Что, как там Василиса твоя Премудрая? Не развелись еще? – Резко сменил тему Коля, откинувшись на подушку.       Максим швырнул в него потемневшей кожурой от банана.       - Тему не меняй. Ты что себе думаешь?       - Что я выздоровею. И они вообще об этой истории не узнают.       Максим посмотрел на отощавшего, как Кощей, друга. На холодный пот смертельной усталости на лбу, на отливающие синевой губы и веки. Коля слабел с каждым днем в больнице, приступы кашля становились все дольше, его голос – все тише, шутки реже. Он почти перестал ходить, но в присутствии Волкова все еще бодрился.       Вася исчез после первого же посещения Коли в больнице. Они с Максом практически перестали разговаривать. Вася стал пропадать в лаборатории, а приползая домой, едва впихивал в себя ужин и валился спать. Из разговоров с отцом Максим узнал, что почти такой же образ жизни в последнее время вел и дядя Валя. Им будто было все равно, они опять занялись каким-то проектом, тем более что время было горячее: симпозиум за конференцией, но Макс был далек от осуждения. Он полностью забыл обо всем остальном, даже работал механически, сосредоточившись на Коле. После работы шел не домой, где все равно не было Васи, а сидел на стуле или валялся на койке прямо рядом с Колей. Рассказывал ему о том, как скучает Надя, развлекаясь только придумыванием отмазок для звонящих Коле на работу девушек, какое дело он сейчас разбирает. Он старался не замечать синяков от инъекций на костлявых предплечьях, стойки капельницы у постели и сиплого, рваного дыхания, рвущегося наружу с таким трудом, будто у Коли даже на сокращение и развертывание легких уходили сознательные усилия.       Приходил и папа. Не знал, что делать, смотрел беспомощно на Максима, как на единственный ориентир. Иногда говорил с Колей, вспоминал свои вылазки в бытность Котлом, рассказывал о встречах с безумцем Штолленом, теперь исчезнувшим в дяде Вале. У отца оказался поразительный талант к рассказу историй с таким саркастичным, черным юмором, что Коля смеялся даже несмотря на угнетающую обстановку палаты и угнездившийся глубоко в глазах страх. Но чаще отец молчал и держал Колю за руку в молчаливой попытке утешить и примирить с тем, что должно было случиться десятилетиями позже.       Кормили его тоже через вену, организм давно перестал воспринимать твердую пищу, извергая ее из себя с такой яростью, будто ему предлагали яд, а не пюре с куриной котлетой. Предчувствуя ухудшение, Коля заранее соврал родителям, что у него очень сложный случай на работе и новая девушка, и что звонить так часто он не сможет.       - Пусть меня нормальным запомнят, а не мощи эти вонючие, - прошептал он, отдавая Максиму телефонную трубку. Тот только отвел взгляд. Отрицать очевидное уже не было сил.       За четыре месяца Коля из здорового, полного жизни молодого мужчину превратился в живой скелет. Водить его в туалет и ванну уже было невозможно, и Максим практически носил его туда, пока Коля слишком не обессилел и для этого. Уйдя от него поздно вечером, Максим иногда уезжал за город, выходил из машины и истошно кричал в черный купол, где когда-то для них троих сияло небо. Ему хотелось что-то ударить, сломать, разбить себе костяшки о бетонную стену, сделать себе больно - но Коля бы увидел. Ему нельзя было волноваться.       - Ты с мужиком своим не ссорься, Масяня, - тревожно сказал он однажды, заметив, что Максим совсем перестал упоминать Васю и отказывался рассказывать, как у него дела. - Он у тебя надежный, хоть и жидкий терминатор, конечно, и эмоциональный диапазон, как у Стоунхенджа. Я так-то куда лучше вариант, хоть и зад мой тебе не нравится, но теперь уж… Не ссорься с ним, не надо.       - Да не ссорился я, - Максим пнул металлическую ножку койки, - чтоб поссориться, надо хоть иногда разговаривать.       На исходе четвертого месяца Колю выписали домой. От предложения паллиативной помощи Максим отказался в таких выражениях, что даже у видавшего виды Лисицы отвисла челюсть.       Вернувшись домой тем вечером, Вася не застал дома мужа, некоторые его вещи, а вместо них нашел на кухонном столе сухую записку, объясняющую, что Макс переехал к Коле, чтобы помогать. Без лишних сантиментов и “я люблю тебя” в конце записки, хотя обычно Максим не упускал случая напомнить Васе об этом факте.       Они лежали в Колиной захламленной квартире на разных концах дивана, наблюдая за светом автомобильных фар, проносящимся по потолку и тут же исчезающим.       - Как жизнь моя, - прошептал Коля. Макс зажмурился, пытаясь сдержать в слезных мешках проклятую сырость. За четыре месяца он ни разу не заплакал при нем, ни разу не сорвался. Но сейчас, когда Коля озвучил ту же мысль, что мелькнула и у него самого, нервы его не выдержали.       - Коль, тебе страшно?..       - Ну… Да. Не знаю, что там будет. Если бы знал наверняка, что там меня будут черти в жопу вилами колоть за блядки, то не боялся бы, а так…       - Чтоб вилами колоть, надо чтоб жопа была, а у тебя…       - Да заебал, ну реально. Максимус, уйми свой примус.       Слабый смех. Они оба так устали. Время утекает сквозь пальцы, времени все меньше. Сам Коля исчезал у него из рук, растворяясь светлячками, и удержать его Макс мог с таким же успехом, как воду в решете. Он нашарил холодную руку друга, сжал в бесплодной попытке удержать хотя бы это.       - Как это говорят, в двадцать лет нет ума, и уже не будет, в двадцать семь нет жопы, и уже не будет, - задумчиво прошептал Коля.       - “В тридцать лет нет семьи и не будет” говорят.       - У меня так уж точно не будет.       - А могла бы быть, Коль…       - И что? - Надрывный кашель. - Чтоб еще и она плакала здесь и убивалась? Чтоб еще ребенок остался сиротой, если б я послушал родителей и завел? Да нахуй. Как мог, так и жил. Тебя только жалко.       - Тебе меня жалко?..       - Если б я еще и себя жалеть начал, уже бы сдох. Тебя жалко, да. Жалко на этого суперсолдата твоего оставлять. Мудила, - легкая улыбка в голосе. Он даже не сердился.       - Коль, не надо, не говори так…       Повернувшись на диване, Максим обхватил руками выступающие ребра, словно мог удержать жизнь в теле, сжав посильнее, уткнулся лицом в жесткие ключицы. Везде кости. Кожа и кости. Лучший друг, который не дал ему утонуть в отчаянии без Васи, который сделал его жизнь полной смеха и приключений, который сделал ее полной. Макс почувствовал, как Колины руки легко легли на его спину, погладили.       - Не плачь. Не люблю, когда люди из-за меня плачут. А это, - его ослабший голос слегка ожил, - помнишь, мы перед экзаменом нажрались и в Зеленоград уехали?       - Не помню, - Макс шмыгнул носом, - мы ж пьяные были вусмерть. Ты еще с девушкой там переспать умудрился, полностью невменяемый.       - А помнишь, я на мотике башкой в столб влетел, и вы с Василисой мне сказали, что у меня паралич хуя?..       - Мы же не думали, что ты поверишь! Я вообще с тебя постоянно в шоке. Порвал на выпуске мантию, и все твои соски проколотые увидели. Ужас, Лисица…       - О-о-о, тебе так запомнились мои соски, сладенький?       - Пошел нахуй!       - Свой одолжишь?       - Мразь бессовестная. Спи!       - С тобой - сколько угодно.       - Да ты угомонишься, нет?!       Они затихли. Максим задремал, чувствуя под щекой свистящее дыхание, прерываемое мучительным кашлем.       Разбудил его громкий стук в дверь крепким кулаком. Последним, кого он ожидал увидеть на пороге этим утром, был Вася.       - Не понял, - Макс схватил за плечо мужа, уже устремившегося в комнату с ампулой наперевес, - что это, и что ты здесь забыл? Никак конференция кончилась, про нас вспомнил?       - Не был я ни на какой конференции, - выплюнул Вася, сверкая такими синяками под глазами, какие не всегда бывали и у бывалых питерских наркоманов, - времени нет. Пусти, воробушек.       Он прошел в комнату и сел к Коле на кровать. Тот повернул к нему голову и улыбнулся.       - Чё, тебе нужна моя одежда и мой мотоцикл?       - Спасу мир и без твоей рухляди, - отрезал Вася, набирая в стерильный шприц желтоватую жидкость. Коля прищурился.       - На ссанину какую-то похоже. Хотя ладно, в меня что только не вкачивали в последнее время, я и ссаньё твое переживу. Ты, блин, как Терминатора смотрел? - Он тяжело перевел дух, - ты ж терминатор какой? Жидкий. Он не мир спасал, он наоборот…       - Да-да, - нетерпеливо бросил Вася, отыскивая на руках Коли хотя бы одно не исколотое иглами место, - заткнись только.       Кое-как найдя относительно нетронутый участок, он осторожно ввел в вену все содержимое ампулы, откинулся на мятую подушку прямо в пальто и выдохнул, закрывая глаза. Максим тревожно нагнулся над Колей.       - Что ты ему дал?       - Лекарство, - промямлил Вася, не открывая глаз. Макс присел рядом с обоими, чувствуя, как больно толкнулось в груди сердце.       Так Вася работал не над новым проектом. И дядя Валя, скорее всего, тоже...       - Вы… Откуда вы знали, чем он болен, что ему нужно давать?       - Я его медкарту… позаимствовал из регистратуры, - Вася ухмыльнулся совсем по-шакальи, - да не бойся ты, вернул уже. Они там так ушами хлопают, даже не заметили бы, если б я и насовсем ее взял.       - Буду тебе по гроб жизни должен, терминатор, - промямлил Коля, зевая. - За то, что тот самый гроб от меня отдалил.       - Ага, уже жду не дождусь, когда смогу заставить тебя пидорасить лабораторию раз в месяц сверху донизу, - привычно отбрил Вася.       Коля промычал что-то. Они оба посмотрели на него и увидели, что он спит, издавая сиплый свист на выдохе. Максим тяжело сглотнул.       - Он поправится?..       Вася вздохнул.       - Не сразу. То, что я ему ввел, надо давать ему внутривенно трижды в день, пока не будет положительной динамики. Колоть на руках уже некуда. Надо… Я не знаю, ну в бедро тогда. Плюс сердце поддерживать, оно у него работает уже на износ. Если не выдержит, все будет зря. Нужно наблюдение кардиолога, есть он сам тоже пока не сможет… Выписали они его, блять...       Всхлип.       Еще один.       Максим выскочил на кухню, упал на стул и затрясся в беззвучной истерике, зажимая руками рот, чтобы не разбудить Колю, не расстроить, не испугать. Его впервые будто отпустило. Теперь, когда здесь был Вася с лекарством, с планом, когда впереди забрезжила настоящая надежда, он задыхался от всего, что давил в себе четыре месяца. Гнев, отчаяние, ужас перед неизбежной, казалось, потерей накрыли его с головой. Вася сел перед ним на корточки, уткнулся лицом в его дрожащие колени.       - Прости меня, прости, что бросил тебя… Вас одних, - с горечью заговорил он, - но болезнь прогрессировала быстро, я боялся, что не хватит времени, боялся сказать тебе о том, что мы пытаемся сделать лекарство, чтобы не обнадежить зря, - он отнимал мокрые ладони Макса от лица, заглядывал в глаза, - мы ведь не врачи. Ну пожалуйста…       - Я просто, - Максим пытался справиться с икотой, - я не думал, что… Что ты вообще будешь этим заниматься, вы же вроде бы не очень… Я не подумал…       - Глупый воробушек, - ласково пробормотал Вася, гладя его лицо, стирая слезы, - ну вы же мне как семья уже. Ты, я и кусок прикола этот. Куда вот он без нас?       Волков-младший улыбнулся сквозь слезы - для Васи будто солнце вышло из-за туч.       - Я думал, уже все, я боялся даже оставить его одного, вдруг он бы… Пока меня нет…       Он тревожно дернулся, глядя в направлении комнаты, где спал Коля. Вася твердо остановил его.       - Нет. Мы с тобой идем спать. На тебя просто смотреть страшно. Папа твой скоро придет, он присмотрит. А как выспимся, все остальное решим. Ваня и Зина вернулись, они тоже приходить будут. Ну мы, конечно, получили с папой леща от них… Особенно от Вани.       Макс снова широко улыбнулся, шмыгая носом.       - Мне надо дяде Вале спасибо сказать… Спасибо, Василек, спасибо тебе… Прости, что я в тебе сомневался, я просто… Не знал, думал, надеяться уже не на что.       Вася улыбнулся ему в ответ.       - Всегда есть, на что надеяться. До самого конца. Это разве не ты меня научил?       Два с половиной года спустя, теплой осенью, Коля, уже набравший обратно все утраченные килограммы и неистребимую веселость, сюсюкал над коляской, откуда к нему тянула руки маленькая Анечка.