Лейла

      Темнота. Черная, такая пугающая и такая манящая, как начали бы шептать в эйфории самые отбитые маньяки. Темнота для сумасшедшего, в частности, для Расиэля — нечто прекрасное, позволившее слиться воедино с ночным миром, почувствовать себя его частью. Но не всегда темнота нравилась ему, особенно сейчас, когда он, с возбужденным выражением лица, тяжело дыша, пытался найти сбежавшую из его покоев «даму сердца».       — Ле-ейла-а! — протянул он, насмешливо замедлив шаг, вслушавшись в темноту.       Чьи-то тихие всхлипы. До ушей донеслось и то, как загнанная в угол жертва дышала через раз. Расиэль был готов поспорить: тот неразборчивый шепот — молитва, чтобы он ее не нашел. Насмешливый хохот вырвался из его груди, жутким эхом распространившись по помещению, заставив хрупкую девушку задрожать.       — Бог оставил тебя, идиотка, — жестко сказал Расиэль, с грохотом открыв одну из дверей.       Пусто. Медленно развернувшись, он направился дальше, вслушиваясь в темноту. Снова услышав испуганный вздох, повернул голову в левую сторону, направился к другой двери. Неторопливо, наслаждаясь каждым моментом приближения к ней.       — Бог не любит тебя. Ты знала об этом? Нет, ты не могла знать. Ты обычная тупая чернь, которая возомнила, что выше других. Как жаль, что ты ошиблась, ведь выше всех — я.       Ему давно не признавались в любви. После случая с Виорикой, которая закончила весьма печально, Лейла была первой, кто открылся. Она предложила свои чувства, но… не оправдала его ожиданий. Как Расиэль и предполагал, клятва крови для нее оказалась слишком страшной. Ему хотелось, чтобы рядом был человек, который, раз заявил о своих чувствах, был согласен оставить на ладони глубокий порез, дабы соединить с его собственным, смешав кровь и дав клятву навсегда оставаться вместе. Разве многого он просит? А сейчас это чувство пустоты и предательства самое убогое, что вообще случалось в маленьком мире потерянного кронпринца. Оно будто бы снова превращало его в обидчивого подростка, сошедшего с ума, без тормозов.       Впрочем, доля правды в этом присутствовала — он действительно был не в себе, руки дрожали против его же воли, выдавая разом и волнение, и страх, и боль, и чего только не было в этом его теле, которое он одновременно и любил и ненавидел. Ему хотелось разорвать себя в клочья, сжечь и утопить, но вместе с этим хотелось жить, хватать воздух губами и любить. Любить, любить, любить. Любить взаимно, разделяя это прекрасное чувство с другими. Чувство, которого он был лишен…       Но вот мимолетное наваждение нежности ушло, вновь уступив место холодной расчетливости. Открыв очередную дверь, он заметил девушку, вжавшуюся в стену и тут же скривил губы в горькой ухмылке. И это ничтожество верещало ему, что не боится, что понимает? Тупая, лживая сука.       Расиэль заметил возле стены рояль и подошел к нему, бережно провел пальцами по клавишам. В голову тут же ударили воспоминания о матери. О том, как он взял не ту ноту, о том, как она взбесилась и ударила его. Расиэль невольно коснулся шрама на левом веке и усмехнулся.       — Ты просила рассказать тебе о том, что у меня на душе. Ты просила открыться тебе, — он убрал руку от рояля и стал медленно подходить к девушке, загоняя ту в угол. Она не сбежит. Хотя бы на это ей хватило мозгов, чтобы догадаться.       — Сверкает асфальт, отражая Луну, — начал Расиэль, коснувшись кончиками пальцев ее подбородка.       Затем сжал челюсть девушки, приподняв и заставив смотреть себе в глаза, пока второй рукой слегка сжал шею, полностью контролируя ее дыхание. Лунный свет из окна освещал его лицо, поблескивал пирсинг в правом ухе, а также небольшой шарик в языке.       — Под одеялом из звезд мрачный город уснул. Город падших надежд и живых мертвецов. Город боли, страданий, могильных крестов. В нем исчезают силуэты, растворяясь в тумане, а нечисть рвется стаей черных воронов на шабаш. Он жадно вцепится тебе в глотку, разрывая на куски, и так снова и снова. В нем никогда не будет ничего светлого. В него никогда не зайдет человек, который озарит его яркими красками. Среди серых мрачных комнат серый мрачный город. Такова… моя душа. И тебе в ней нет места.       Пока говорил, смотрел в черные очи, он сжимал рукой ее горло, наблюдая за тем, как жизнь уходит из прекрасного тела. Последнее слово — последний вздох.