Счастливы вместе

— Я тебя люблю. — Уже, наверное, в миллионный раз произносит Рома, лёжа на груди у Антона, пока тот поглаживает его чёрные волосы, остриженные под каре, которые не как у "нормальных" парней, но ему и так нравится, он чувствует себя Гоголем, но без усов и в татуировках, и с пирсингом. — Я тебя тоже, Ромашка. Я тебя тоже.— Антон же выглядел более "нормально" в силу того, что за длинные волосы, тату и пирсинг мог здорово получить от достаточно строгих родителей, от которых он буквально сбежал к любимому человеку, и сейчас может чувствовать себя спокойно, чувствуя, что его любят и что он может кому-то дарить свою любовь. — Тош, как считаешь, мы с тобой расстанемся когда-нибудь или наше 《навсегда》действительно навсегда? — Рому очень волнуют подобные вопросы, ибо он не получал в этой жизни достаточно любви, его просто не долюбили, вот теперь он будет держаться за своего Антона, как за последний шанс на нормальную жизнь и любовь. — Я думаю, что действительно навсегда. А с чего такие вопросы? Мы с тобой уже вместе три года, с чего бы тебе задаваться такими вопросами? — Хоть у Антона ситуация похуже, но он не хочет заострять внимание на этом, хотя он понимает, что Роме с его биполяркой в депрессивный стадии любовь нужна, как никому другому, и Антон готов её дать в полной мере. — Да так, просто интересуюсь. — Давай я немножко переключу твой интерес в другое русло, мой любимый Гоголь. — В силу внешности Ромы и его любви одеваться, как в девятнадцатом веке в шёлковые свободные рубашки, распашные сверху и сочетать это всё с джинсами, татуировками и пирсингом, называет его Гоголем, потому что он отдалённо похож на него, только волосы подлинее, виски выбриты и усов нет. — И немножко подниму твоё настроение, а может и не только настроение. После этих слов парень полез к любимому за поцелуями, сначала нежными и приятными, но когда он уже начал пускать в ход язык, держаться за шею Сафронова, делая поцелуи более страстными, наполненные неподдельным желанием, Роман оторвался от Антона и закрыл ему рот рукой, потому что чудесно знает чего добивается его "хитрая писька", но этого ему сейчас совсем не хочется. — Тош, давай не сейчас, пожалуйста, у меня сейчас не то состояние, чтобы трахаться. Мне было достаточно услышать, что ты меня любишь и почувствовать твои объятия и нежные поцелуи. — Рома улыбнулся, убирая руку со рта Морзы и поцеловал его в губы, но не в засос, а так, как сам хотел, нежно, но не менее чувственно. — Я так люблю Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя...Так люблю тебя... Так люблю тебя... Только. Тебя. Одного Именно этими словами были исписаны стены мягкой комнаты в психиатрической больнице Санкт-Петербурга, куда пару месяцев назад поступил молодой человек, который уже был на грани суицида. Он криком кричал в своей квартире, каждый раз до хрипоты, бил стены до кровавых отметин на ней, крушил мебель, технику, изрезал себя всего до мяса, и бился в конвульсиях после длительных истерик. Такое состояние появилось у Романа после того, как ему сообщили, что его молодой человек Антон к нему не доехал, ибо вагон поезда Гомель–Санкт-Петербург, в котором он ехал к парню вспыхнул и сгорел за пару минут, так что выживших пассажиров из седьмого вагона нет. С ним каждый день работает психотерапевт, но состояние пациента не улучшается, только лишь он перестал грызть руки до мяса и расцарапывать себя ногтями, в силу чего ему разрешили одеваться просто в белый костюм без смирительной рубашки, в которой он провёл полтора месяца. — Он опять бредит! — Крикнул медбрат, назначенный для присмотра за таким сложным пациентом Романом, у которого вновь истерика, и даже за пределами его комнаты три на три метра были слышны истошные крики: "Я люблю его!!! Отпустите меня к Антону!!!" — Быстрее, несите успокоительное! Спустя буквально пару минут Сафронова уже держали под руки двое медбратьев, а третий колол ему в вену лекарство, после которого он уснул, вновь отправляясь в свои радужные сны, где они с Антоном счастливы вместе. Я тебя люблю . . .