Торжествую

      Я торжествую над тобой       В хиличурлском нет слов о любви, по крайней мере, Кэйа не помнит их, а может, никогда и не знал. Он был ещё ребёнком, когда покинул родную страну, язык которой был музыкален и лёгок, хиличурлский же — жалкая замена, грубейший из диалектов, коверканье слов извращённым проклятием ротовым аппаратом. Его это не затронет, уже нет, не после его соглашения с Архонтом в тот день. Он жалеет. Он был в таком отчаянии…       Mi muhe mita nye       Он не может сказать об этом прямо, но пытается выразить как только может. Недосказанности, подчёркнутая таинственность, дела за спиной у некогда близкой подруги, которую Кэйа старается держать подальше. Лиза не догадывается, но как-то интуитивно держится поодаль — ох уж эти ведьмы. Он не хочет наживать врагов, но хочет донести, что ему не стоит доверять, что не стоит быть близко, что его нужно убить, стереть с лица этого чистого мира, чтобы скрытый под повязкой глаз не привёл с собой Архонта Бездны, рождённого из праха целой страны. Сделка. Душа за отсутствие боли. И ведь та не соврала, боли действительно больше не было.       Nini movo muhe yoyo       Он отдаёт письмо Венти, надеясь, что его раскроют, что он падёт от стрелы Анемо, неуязвимый для людей и монстров вот уже три года. Он бы вывел из себя Дилюка парой фраз или заявил о предательстве на площади, но это не имеет смысла, он только разочарует людей, которым дорог вопреки всему. Бард молчит, смотрит своими невозможными глазами, улыбается открыто и радостно, как сам Кэйа уже давно разучился, кажется, не подозревая подлог. Плевать. Он уже не может придумать, что сделать, ведь мало какой Архонт удостоит его аудиенции. Рекс Ляпис мог бы, но нужно же было умереть именно сейчас, когда он уже собрался в путь. Кэйа отговаривается занятостью и уходит, чтобы скрючиться на полу уже своего кабинета. Что ему делать? Что же ему делать…       Yo mimi beru si?       Дилюк смотрит почти с презрением, но это не больно, боль продана с душой, а сами его эмоции Кэйа вот уже год искусно культивирует всеми возможными способами. Что будет, если он скажет? Дилюк вряд ли поймёт, сколь бы добр он ни был, ведь Кэйа уже давно исчерпал свой лимит на его любовь. Кэйа ненавидит не себя, лишь эту тьму, что разрастается внутри день ото дня, поглощая разум пока незаметно, но неуклонно. Хочется тепла, но у него нет права, пока он холоден, процесс идёт медленнее. Венти заходит в таверну много позже, болтает с Дилюком, словно со старым другом, в невозможных глазах ностальгия с ноткой печали. Кэйа выходит нарочито медленно, но у него в принципе быстрая походка.       Nini zido — Знаешь, я ведь понял тогда твоё послание, — они стоят на утёсе друг напротив друга, вокруг гуляет ветер, гонит души в Селестию, жаль только, что его собственная канет в бездну. — Рад слышать, — он привычно подкидывает монетку, пока сердце заходится в рваном ритме. Он подходит к краю, чтобы упасть туда, лишая себя даже шанса на жизнь, ажурный синий лук блестит в на вид мальчишеских руках. Он посмеялся над богом, принизил его своим ничтожным виршем, чтобы потом вот так просто сдаться? Да. — Отойди оттуда, — Венти чуть хмурится. Ему не идёт. Кэйа мотает головой, но потом всё же отходит.       Стрела отливает серебром и светится бирюзой, пронзая сердце так аккуратно и неотвратимо. Дилюк выходит из тени, бледный, с обречённостью в глазах, садится рядом, проверяя пульс. Он знает, уже всё знает, жаль только, что поздно. — Позаботься о нём, — голос за спиной печальный, но в нём слышна и благодарность человеку, признавшему свои ошибки, за которые плата столь непомерно велика.       Дилюк кивает. Похороненные на этой земле попадают в Селестию. Лицо под ладонью тёплое, с только начинающим стеклянеть взглядом и каплей крови в уголке губ. Они оба любили так сильно — друг друга, жизнь и город, которому обязаны всем. Дилюк поднимает тело на руки, пачкая в крови белую рубашку, прижимает к груди. Ему не за что извиняться, разве что только за эти слёзы.       Nunu, nunu, nunu