Блядский французский

— Я дома, малыш! — звонкий щелчок входной двери, нарушает монотонную болтовню телевизора. — Сам малыш! Ты не намного выше меня! — слышится возмущённый возглас из гостиной. — Тем не менее, я старше, — продолжает стоять на своём Юнги. — Ну вот и пожалуйста, ты умрёшь, а я буду жить, — настойчиво откликаются. — Хочешь моей смерти, м? Да и к тому же, кто знает, вдруг тебе завтра «случайно» кирпич на голову свалится, — яркий акцент на слове «случайно», призывает шлёпанье босых ног по полу. Из-за угла высовывается блондинистая растрёпанная копна, с премилым хвостиком из мешающих волос. Короткие шорты, прячет длинная — явно не принадлежащая носителю — чёрная футболка с белым принтом. — Я смотрю, у нас тут цирк уродов открылся, да? — приподняв бровь и скрестив руки на груди говорит Чимин. — Да. Специально для тебя, — лукаво улыбнувшись, Юнги с не громким звяканьем, ставит на пол небольшую сумку. — Вот уж спасибо, не надо. Давай, мой руки и за стол, руку на отсечение даю, ты не обедал, — шлёпанье отдаляется в сторону кухни. — Я вот пришёл весь такой уставший, с работы. К своему любимому торопился, все ноженьки измазолил. А этот любимый, даже на маленький поцелуйчик, хотя бы в щёчку, поскупился. Эх, никому я здесь не нужен, — театрально закидывая руку на лоб, ломает комедию старший. — Рад, что ты это понял. Кому ты нужен, прости господи! Харе театр одного актёра тут устраивать, — саркастично звучит родной голос, но шлёпанье таки возвращается обратно. Слегка приподнявшись на носках, Чимин оставляет на губах любимого лёгкий, детский чмок. — У тебя, любовь моя, губы обветрелись. Где гигиеничка, которую я тебе дал? — Я чё пидр всякими этими штуками мазаться? — То есть, кольцо ты носишь, для красоты, а свидетельство о браке в шкафу, у тебя чисто символически лежит, да? -… — Вот и молчи лучше. Я твои обветренные губёшки целовать не буду, ты понял меня, горе луковое? — пристально глядя в глаза, спрашивает Пак. Прозвища, считающиеся обидными, уже давно стали частью общения. Такое вот странное проявление чувств. Как будто, если открыто покажешь свою заботу, расколишься на множество кусочков, словно хрустальная ваза. — Понял. — Ну вот и молодец. Давай, дуй руки мыть и за стол, — удаляясь в сторону кухни, легко бросает Чимин. — А чем подчевать будете, хозяюшка? — прошагивая в ванную, спрашивает Юнги, с готовностью отхватить смачных тумаков. — Твоё любимое… — опираясь рукой о мраморную стойку, заискивающе прищурив глаза, тянет младший. — Ты? — Это тоже можно, конечно… Но, нет. Блюдо называется «жричёдали». Единственное и неповторимое, в своём роде, — голос резко соскакивает с игривого, на грубый баритон, с рычащими нотками. — О, да! Твоё коронное — моё любимое! Каж-н бож-н день ем, всё никак наесться не могу, — притворно восклицает Юнги, продолжая спектакль. — А я о чём, — весело, нараспев звучит из кухни. Шум воды прекращается, тёмноволосый мужчина следует на кухню. — Как день на работе? — закинув приготовленную, двумя часами ранее, еду в микроволновку, Пак разворачивается, опираясь руками и поясницей о столешницу. — Неплохо. Но, бывало и лучше, — смотреть на такого домашнего Чимина, отдельная сладкая пытка. Казалось бы, столько лет уже вместе живут. Но, нет! Есть ещё порох в пороховнице. Невозможно насмотреться, на этот милый хвостик, трепещущий — как инопланетянская антенна — от каждого движения головой. Эти невозможно пухлые алые губы, дарующие нежные мягкие поцелуи и ужасно жаркие, в пылу любви, мокрые поцелуи и укусы. Рельефно выпирающее аккуратное адамово яблоко. Хрупкие плечи, острые — обнажённые миновской объёмной футболкой — ключицы. Тонкая талия, так часто скрываемая большими футболками мужа — этот самый муж не против, конечно. Подтянутый живот, с несколькими кубиками пресса. Округлые, крепкие бёдра и просто великолепнейшая упругая задница, которой позавидуют даже некоторые девушки. Ноги. Просто прекрасны! Восьмое чудо света! В меру накаченные, с заметным рельефом мышц. Так и хочется взять всю эту красоту и разложить на каждой поверхности этого дома. До дрожи в коленях, алых бутонов, распустившихся по всему телу, пылающих укусов, сорванного голоса. Огненно-красных искусанных губ, синяков на бёдрах, от сильной хватки. До неясной белесой пелены перед глазами. Просто поймать и… — Трахать… Хватит. Трахать. Меня. Взглядом. Ешь давай, сейчас всё остынет, ну или ты слюной зальёшь, животное, — со звоном ставя тарелку на стол, и отходя обратно, Чимин скрещивает руки на груди. . — И ни о чём таком, я не думал. Ну, как говорится: «У кого, что болит — тот о том и говорит», — смеряя ходячий секс напротив притворно-сочувствующим взглядом, старший таки принимается за еду. Однако… — Смотри, чтоб у тебя ниже пояса ничего не заболело, а-то знаешь ли… Если долго сдерживать эрекцию, будет очень больно, — кидает недвусмысленные взгляды на подозрительно выпирающую ширинку младший. Блять. — Ах, ну конечно, кому как не тебе об этом не знать, mon ami*, — быстро окинув Чимина прищуренным взглядом, Юнги упорно смотрит в свою тарелку. «Без паники. Притворимся, что всё хорошо». — Хм, правда? Ну, в таком случае… Мон ами пойдёт спать, ведь его дружеская помощь натуралу-праведнику не требуется. Доброй ночи, мон оми, — блеснув заплывшим взглядом, Чимин удаляется в общую спальню. — «Ами», Чимин~и, не знание языка, не даёт тебе право извращаться над ним! — вдогонку восклицающе напевает Мин. — В таком случае, с завтрашнего дня, я прекращаю извращаться над твоим горячо любимым французским, а ты надо мной. И так, пока у тебя сперма из ушей не польётся. Спокойной ночи, мон Ами! — слышится из спальни. Блять. Почему этот голос и фразы так заводят? Кусок в горло не лезет. Мин раздражённо закидывает палочки в посудомойку, накрывает недоеденную еду пищевой плёнкой убирая в холодильник, потому что… «Хоть раз выбросишь мою еду, будешь из мусорки её же и доставать, а потом в течении месяца самостоятельно готовить вместе с курсом «Очумелые ручки». Эти продукты стоят денег и моего драгоценного времени, ублюдок.» — звучит в голове грозный голос. От затылка по спине пробегает стая мурашек. Н-да… Это, конечно, аргумент.       Закончив со всем этим, Мин направляется в спальню, мало ли вдруг, что-нибудь, да перепадёт.       Конечно же, он не собирается требовать чего-то от своего возлюбленного. Он хорошо научился понимать намёки…       » — Чимин~а…        — Съеби, озабоченный, — под дых прилетает острым локтем.» Да, его муж, пожалуй, умеет доходчиво объяснять. Именно поэтому, легче научиться понимать, нежели потом спать на полу.       Хотя, последние две недели, у обоих было много работы и времени на друг друга не оставалось. Чимину даже пришлось, в течение нескольких дней ночевать в офисе, чтобы выполнить всю свалившуюся работу.       Кровать рядом с младшим проминается, издавая тихое поскрипывание. Чимин лежит лицом к окну и спиной к мужу, дескать: «Всё я обиделся, лавочка закрыта, но ты всё ещё можешь попытаться вскрыть замок, однако о последнем я тебе не скажу, догадайся сам.» Волосы на затылке начинают слегка трепетать, от горячего дыхания, пока сильная рука, быстро и ловко, словно притаившаяся гадюка, оплетает, до одури обожаемую талию. — Mon cheri*, — глубокий, пропитавшийся бархатом голос, раздаётся над ухом, вызывая покалывание в кончиках пальцев. — Клешни убери свои! — шипит, словно ядовитая змея. — Скучал по мне? — продолжают обдавать чувствительную мочку, горячим дыханием. Рука тем временем, поглаживает подтянутый живот, который сразу же напрягается под прикосновениями. — Я сказал, чтобы ты убрал от меня свои тинтакли и откатился на свою половину, или… Коврик под дверью. На улице, как раз сегодня дождь был, — притворно-приторное шипение, продолжает разбавлять, резко отяжелевшую, тишину. — Не пожалеешь потом, mon cheri, м? — буквально промурлыкав, уже в шею, тёплый нос ведёт по сонной артерии, вырывая судорожный вздох и подёргивание плеч. — Уверен, что нет, — Пак прикладывает титанические усилия, чтобы голос не дрожал. Однако, судя по губам мужа, растянувшимся в лукавой улыбке, — он не видит, но всем своим существом чувствует — выходит у него — из рук вон плохо. Ловкие пальцы пробираются под длинную, окупированную Чимином, хлопковую рубашку (ночную), сжимая меж средним и указательным пальцами, стремительно твердеющие, розовые бусины. Это заставляет младшего слегка прогнуться в спине (буквально впечатываясь в пах, сзади лежащего), роняя тихий судорожный вздох, с закусанных губ. Глаза прикрыты, а голова откинулась на, любезно подставленное, родное плечо. — Что такое, mon plaisir*? Мне стоит прекратить? — начиная массировать затвердевшую бусину, Мин прикусывает кожу на шее. — Я же кажется… С-сказал… А! — сладостный стон срывается с губ, когда Юнги совершает пару фикций пахом, иммитируя половой акт. — Правда, mon cheri? Ну ты уж тогда, как-нибудь договорись со своим телом, а-то, кажется, оно страстно желает почувствовать жар моего тела, — охрипшим шёпотом, обжигает нежную кожу на шее. — В тебе… У-умер ром-мантик… Мхах! — приглушённый стон, вновь ласкает слух, когда Юнги проталкивает колено меж стройных ног, потираясь о пах. — О. Даже в такой момент, ты ворчишь на меня? Уверен, что не пожалеешь? — вторая рука, прокрадывается под рубашку, спускаясь по накаченному животу ближе к резинке штанов, кадык младшего непроизвольно задёргался. — Да, что ты мне… Сделаешь… Нгха! Ах! — слегка прохладная ладонь накрывает полувставший орган, создавая дурманящий контраст температур. Большой палец обводит головку, проводит вдоль всего ствола, очерчивая причудливые плетения вен. Ласкает под головкой, одно из самых чувствительных мест патрнёра (Юнги знает их все, как свои пять пальцев). Чимин выгибается, из слегка приоткрытого рта, вырываются хриплые — не слишком громкие, но и не тихие — стоны. Супруг больше наваливается на Мина, лёжа, теперь уже скорее, на спине, нежели на боку. Рука ласкающая грудь, ускользает, сопровождаемая разочарованный тихим выдохом, пуская электрические импульсы до кончиков пальцев. Чимин окончательно укладывают на спину. Теперь, в два его карьих омута, смотрят два идентичных, таких до ломоты родных и любимых. По белой, словно сахар, коже, лоснится холодный лунный свет. — Красивый? Нравится, mon plaisir? — не унимается Юнги, самодовольно ухмыляясь.       А Чимин и рад бы кинуть очередную колкость, да вот только он захлёбывается стонами, когда партнёр припадает к шее, заставляя завести первый алый бутонон. — Дар речи потерял от моей красоты? — шепчет в шею, опаляя только, что укушенное место, а после мокро широко лижет, словно большой кот.       Младший очень хочет плюнуть ядом в эту самодовольно рожу, но сейчас мысли в голове путаются, сбиваясь в шквалистые ураганные ветры, неудержимой бурей проносятся и ныкаются в разных уголках сознания. Сейчас только удовольствие, хищный блеск поплывших омутов напротив и блядский французский.       Этот грязный приём применялся Юнги бесчисленное множество раз. Пака конкретно ведёт с мужа говорящего на французском и хитрый засранец об этом знает, нагло пользуясь. Самое интересное, что Пака ведёт, только от французского Юнги и ни чьего больше. Чимин зарывается ватными пальцами в немного отросшие волосы на затылке. Ноги крепко переплетаются на талии Мина, притягивая ближе в попытках снять скопившееся и свернувшееся болезненным клубком внизу живота напряжение.       Пуговицы жалобно трещат под натиском и рассыпаются звонкими попрыгунчиками по всей комнате. — С-сам… Зашивать будешь, засранец. Ах! — старший припадает горячими губами к открывшейся груди. Сначала лижет ареолы, потом ласкает твёрдую бусину, одну за другой, вырывая сладкие стоны. Вытягивает немного в рот, потом резко выпуская с мокрым звуком. Прикусывает налившуюся цветом вершинку, следя глазами за палитрой всевозможных эмоций, которая проявляется на таком любимом и давно знакомом лице.       Пака начинает бить мелкой дрожью, он агонично мечется и отчаянно цепляется за плечи Мина. Второй, изучивший сие явление вдоль и поперёк, быстро опускает руку между их разгорячёнными телами и сжимает основание члена. — Н-нет! Ха… — разочарованно стонут, в ответ на столь ужасные (так считает лишь сам Пак) действия. — Сегодня, я хочу кончить вместе. Ты ведь не будешь против, mon cheri? — риторически спрашивает Юнги, вгрызаясь в искусанные губы любимого, такие сладкие, манящие, пьянящие одним своим видом. Языки сплетаються будто в ожесточённой схватке за главенство. Чимин Прикусывает кончик чужого языка, в ответ на что получает недовольное мычание и укус за нижнюю губу. Металлический привкус расцветает на языках, смешиваясь со слюной. — «Чёртов кретин!» — да, да, кретин. Но, насколько любимый! Просто до звёздного неба перед глазами, вселенная точно схлопнется, если его не будет рядом.       Руки Юнги очерчивают талию, спускаясь к пояснице, останавливаются проминая две забавные ямочки над ягодицами. Впрочем, не задержавшись надолго, ласковые руки забираются под резинку нижнего белья. — Р-раздень…! — Юнги растирает каплю предэякулята, выступившую на затвердевшем органе, заставляя выгнуться, утопив окончание просьбы в стоне. — Ты, что-то сказал, mon ami? — улыбка чеширского кота, медленно и маняще-мягко распознаётся на губах мужчины. «Какой ещё, к чёртовой матери, «ами»? Я кастрирую его, завтра же!» — проносится в мыслях, но не успевает вылиться во что-то более грандиозное. — Разденься! Это… Не честно, — озвучивает прерванную просьбу Чимин. Без лишних слов, Юнги растёгывает пуговицы на чёрной рубашке, срывая с плеч. Лунный свет вновь скользит по подтянутому торсу, с явными рельефами мышц в плечах и руках.       В браке больше шести лет, а младший всё никак не может насмотреться на торс мужа, словно выточенный из высокопробного нефрита. Сколько было у них бессонных ночей. И всё, как в первый раз.       Руки сами тянутся к рельефной груди с аккуратным бусинами сосков. Спускаются ниже ведя по подтянутому, слегка подкаченному животу, мышцы под пальцами, едва заметно перекатываются и трепещут.       Юнги тем временем, воспользовавшись отвлечённостью мужа, скользнул своими неугомонными бедовыми руками к крепкой, горячо-обожаемое заднице, сминая мягкие, упругие ягодицы. Приправ к выделенному адамову яблоку любимого, Мин не сильно прикусил его, оставив цвести алым цветом на несколько стремительных минут.       Ловкие пальцы надавливают на сжатое колечко мышц, заставляя вновь, обратить внимание на мужа. Перевести взгляд с обожаемого тела, в бездонных омуты и вновь захлебнуться в сладких муках. — Куда ты дел смазку? — вопрос звучит неожиданно ровным голосом. — Я… Убрал её в тум-мбочку… Мх, — выстанывает, тонет в собственных стонах.       Слышится выдвижное шуршание тумбочки и шевыряния внутри. — Лубрикант есть. Гандонов нет. — Мин, чёрт тебя дери, Юнги! Мы в браке шесть грёбынных лет. И, если ты, гандон, мне не изменял, то мы можем обойтись и без презерватива, — между судорожными вздохами, получается впихнуть слова, но как только ягодицы сжимаются с новой силой, а горячие губы кусают соски, приходиться снова захлёбываться судорожными стонами и вздоха и. — Как раз таки тебя дери, mon cheri. Что ж, я тоже в тебе уверен, как никогда, — Юнги выливает добрую половину тюбика лубриканта себе на пальцы. Вязкая жидкость холодит, разгорячённое нутро. Края покорно расходятся, впуская глубже. Палец безприпятственно входит до второй фаланги. Мелодичные стоны наполняют комнату. Чимин выгибается, впивается в крепкие плечи, оставляя после себя красные полумесяцы. Он упивается этим удовольствием. Всё-таки перерыв длиной в две недели, довольно солидно для них двоих.       — И что же это такое, mon amour*? Успел растянуть себя в душе? Пихал в себя пальцы, представляя меня? Трахал себя, беспорядочно выстанывая моё имя? А? Отвечай,      sale pute*! — властный голос заполняет, окончательно затуманивая, сознание. Перед глазами вспыхивает яркие звёзды, такое обращение плавит мысли, оставляя место лишь первобытным инстинктам. — Д-да!.. Нгх… Я стонал твоё имя… Ах… Мх. Нгха… Хотел чтобы т-ты взял меня! — мокрый поцелуй, прерывает беспорядочные слова признаний, произносимые словно в бреду. Сладком бреду. И Мин пьёт эти сладострастные признания, вперемешку со стонами, вытягивает всё без остатка, освобождая место лишь для одного безграничного, беспорядочного удовольствия. — Хочешь, чтобы я грубо взял тебя? Оттрахал до судорог в ногах? Чтобы ещё неделю дома валялся и хрипел в трубку начальству, пиздёшь о том, что заболел? — вставляя сразу два пальца, рычит Юнги, нащупывая пальцем чувствительный комок. Надавливает на него. — Д-да… Пожалуйста! Ах… Ха… Мг… — из груди рвутся полу-крики, полу-стоны удовольствия, его выгибает дуго на кровати, пальцы до треска сжимают простыни. Пак сам начинает насаживаться на пальцы и кричит от удовольствия, жмурясь до рези в глазах, когда палец вновь проезжается по простате. — Е-ещё. З-здес-сь… Прошу! — Понравилось, маленькая sale pute? — блядский французский. Как же Пак его ненавидит. — Хочешь чтобы я вставил? — вновь спрашивает Юнги, еле сдерживаясь. — Д-да… — Чтобы поставил раком и грубо оттрахал? — он точно издевается. О, да! Именно этим он и занимается. — Ах, б-блять, М-Мин Юнги, я… Ха-м… Тебя кастрирую… А!.. Раз ты в-всё равно не польз-а-а… Быстре-е… — договорить у Чимина не получается, он вообще сейчас мало на что способен. Пальцы выскальзывают, под громкий возглас полный неудовольствия.       Звук металла разрезает безумство стонов, отдаваясь приятной волной удовольствия внизу живота. Его переворачивают, поднимая бёдра выше, заставляя уткнуться лицом в мягкие, пропахшие сексом простыни.       Стоны превращаются в постоянный скулёж, когда горячая, пульсирующая головка приставляется ко входу и мажет предэакулятом.       — Бож-же, ты можешь хоть раз в жизни, не м-мед… А!       У старшего срывает тормоза от бесконечных колкостей срывающихся с этого бедового рта. Он резко входит на половину, ощущая как нежные стенки жадно охватывают его, даруя прекрасное чувство наслаждения. Чимин заходиться во вскрике удовольствия, подаётся чуть назад, в отчаянной попытке насадиться. Он погибает я в спине, до хруста в позвоночнике, выше поднимая бёдра. Колени начинают скользить по простыням, когда на талию опускается стальная хватка. Чимина медленно насаживают на член, пока сам он захлёбывается стонами и криками, балансируя на грани удовольствия. Первые долгожданные толчки, словно возносят его на небеса. Мелодичные стоны и громкие вскрики, смешиваются — переплетаясь единой кокофонией голосов — с более глубокими стонами, редкими порыкиваниями и судорожно втянутым сквозь зубы воздухом. Юнги склоняется, прижимаясь к Чимину, ускоряя темп, тем самым, вырывая новую серенаду из стонов, вздохов и беспорядочно срывающееся с губ, словно в бреду, «Юнги».       Языки сплетаются в страстном, сумасшедшем танго. С уголка рта Чимина течёт тонкая нить вязкой слюны. Комнату заполняют пошлые шлепки, причмокивания, громкие, полукрики и порыкивыния, переходящие в хриплые стоны. Мин рассыпает по плечами и шее стремительно багровеющий букет из укусов и засосов.       Мин толкается, быстро и беспорядочно. То мучительно медленно, то с ужасающей скоростью, заставляющей задыхаться, тонуть в стонах и удовольствии. Полностью выходит и резко вколачивается по самые яйца. Лопатки продолжают терпеть болезненно-приятные укусы страсти, после осыпаются засосами и лёгкими, словно лепестки сакуры, поцелуями. Его бёдра сжимают до побеления костяшек. На утро сто процентов останутся синяки. Член Чимина головкой задевает шелковистую поверхность белья, оставляя за собой мокрые следы смазки.       Стоны Чимина превращаются в крики, лишь иногда разбавляемые редким мычание или поскуливаниями. Мин начинает открыто громко стонать, никак не пытаясь подавить себя. Шлепки кожи о кожу и мокрое хлюпанье смазки ускоряется. Юнги просовывает руку и захватывает член Чимина, вырывая бездумно-оглушительные крики, заставляя окончательно потерять разум. Мин водит рукой подстраиваясь под собственные толчки.       Пака кроет. Его трясёт крупной оргазменной дрожью, растраханное нутро сжимается, он стискивает в пальцах простыни. Широко раскрывает глаза и размыкая губы в немом крике блаженства. Колени, истерзнанные трением о простыни, разъехались бы в стороны, если бы бёдра не удерживали цепкие пальцы.       Чимин кричит, глаза закатываются являя белую склеру. Юнги продолжает водить рукой по стволу продлевая удовольствие, стараясь толкаться под нужным углом. Белесые ленты пачкают бельё, живот и часть груди, остальное не густым ручьём стекает по пальцам Мина. Чимин содрагается в послеоргазменных судорогах, сжимая в пальцах ни в чём не повинное одеяло.       Пак сжимается на члене до предела и для Юнги это становится последней каплей. Он делает финальные пару толчков и он следует все за своим возлюбленных на вершину удовольствия, растворяясь в нём. Тяжёлое дыхание наполняет комнату.       Спустя несколько минут Юнги выскальзывает, останавляваясь взглядом, на мерно вытекающей, тонкими струйками собственной сперме. Чимин измождённый собственным удовольствием валится на спину, продолжая ловить звёзды перед глазами.       Он валится рядом, слушая всё ещё лёгкие постанывания любимого, востанавливая собственное тяжёлое сбитое дыхание. По прошествии некоторого времени, Мин ощущает, посапывание сбоку. Отрываясь от созерцания звёздной ночи, натыкается на не мменее прекрасное любимое личико, мирно спящее рядом, слегка причмокивающее припухшими от поцелуев губами. Лунный свет скользит по фарфоровой коже, путаясь в ресницах и копне растрёпанных волос. Юнги неспешно поднимается, следуя в ванну. Наспех ополоснувшись, шатен возвращается с намоченным полотенцем, небольшим тазиком и салфетками.       Он любовно обтирает спящее тело, стирает следы недавней страсти. Покончив с этим, Юнги относит использованные предметы обратно и возвращается с тюбиком детского крема от ушибов и синяков. Мажет слишком уж болезненно выглядящие засосы и укусы. Относит обратно. Напоследок, выциганивая из маленькой фиолетовой косметички гигиеническую помаду. Мажет искусанные губы любимого. А затем свои. И целует. — Видишь? Не обветренные, — он оставляет по одному поцелую на каждом синяке. Ложится рядом, притягивает своё сокровище к себе за талию. Чувствует, безмятежное вздымание чужого живота.       Он столь восхищён этим телом, он столь влюблён в этого человека. Он словно стоит у алтаря, вознося молитвы своему единственному божеству и совершая процесс божественного омовения. Чимин великолепен в любом своём проявлении. Когда он счастлив или расстроен. Когда он не задумываясь разбрасыватся колкостями или шепчет тихие — на самое ухо — бесконечно тёплые, искрящиеся нежностью слова любви. Когда бьёт кому-то кулаком в лицо за грубые слова или дарит касания бесконечно мягкие, словно крыло бабочки, светящиеся божественным ореолом заботы. И всё это лишь один Чимин — бесконечно любимый и любящий, бесконечно заботливый, бесконечно тёплый и нежный. Единственный дарящий чувство спокойствия. Лишь им одним на целом свете известна цена их любви. Цена их счастья. Они видели друг друга в самом лучшем и самом худшем моменте своей жизни. Но, они любят друг друга, до беспамятства, солёных дорожек из уголков глаз и мятых простыней. Лишь они одни, существуют в целом мире друг для друга. — Люблю тебя, mon plaisir.

__

» — Для меня ты в беспредельном великолепии — это ты. И ты, упавший в грязь — тоже ты. Главное здесь «ты», а не «какой» ты.» Мосян Тунсю. «Благословение небожителей».