горелое солнце

Воздух тёплый и пахнет весной. На крыше в предрассветные часы хорошо. Дышится почти по-живому, и будто на тебя не давит вся страшная жизнь с её проблемами-сложностями-загвоздками. Будто становишься свободным в расплывающимся минутами синем безоблачном небе. Шершавая поверхность прохладная, ещё не нагрета майским солнцем, от которого плавится и плывёт серым асфальт. Тем солнцем, что отрабатывает своё за все холодные дни зимы. Куроо вдыхает до боли в лёгких и выпускает воздух через приоткрытый в кривой улыбке рот. — Ты ярче, чем солнце, — говорит он Кенме, и тот оборачивается через плечо с непониманием в глазах. — Ты это сейчас к чему? — Просто. У Кенмы на потрёпанной приставке новая игрушка, что-то со стилизацией под старину, в пикселах и с восьмибитной музыкой. И босс там какой-то слишком сложный для детской аркады. Тонкие пальцы бьют по кнопкам, раздаётся проигрышный звук, а за ним тяжёлый вздох, и на грудь Куроо откидывается лохматая голова. Они сидят прямо на грязном покрытии. Куроо опирается спиной на бортик, Кенма — на Куроо, и оба почти что счастливы; если забыть о всём страшном, оставшемся в квартире, горькими следами на шаткой лесенке на крышу — можно даже проникнуться любовь к жизни. К этому моменту — точно. В птичьих голосах пробуждение города. Кому-то уже на работу и в паре десятков квартир точно звонит писклявый будильник, пока они беспощадно тратят минуты сна ни на что. Пока ещё редкие машины иногда шелестят колёсами, хлопают их двери, пищат парковочные сигналы. Всё вокруг живёт своей жизнью, кем-то установленной по такому графику. А они… ...они существуют вне этого времени, вне этого города и этой квартиры. Они где-то на ровне с ночными мечтами и мыслями о совсем бредовом, почти несбыточном. Там, где никто не достанет и никто не потревожит напоминанием про обязанности и душащую ответственность. Куроо смеётся. — Ты чего? — спрашивает Кенма, откладывая приставку рядом с чужой ногой. — А разве нужна причина? — Не то чтобы. Просто… что-то тебя сподвигло засмеяться. Какая мысль? — Ты всегда так стараешься залезть в мою голову, — Куроо улыбается — чётче, ярче, всему этому враждебному миру — смотри, как я счастлив и подавись этим. Укладывает подбородок на макушку с отрастающими тёмными корнями. — Почувствовал себя свободным. Вот и смеюсь. — Разве свобода — смешная? — Ну не плакать же мне от неё. Кенма пожимает плечами — кто знает, кто знает. Никто из них не брал телефон и может быть сейчас в пустой душной квартире тоже надрывается неотключенный будильник. Электронные цифры сменяются на айфоновском экране, но это не важно — время осталось вне спектра их видимости. — Куда бы ты хотел отправиться? — спрашивает Куроо, закрывая глаза. — Отправиться? — Кенма не понимает. — К чему ты это. — Просто ответь. Тебе сложно? — Нет, — замолкает на какое-то время. — Я не знаю. — Ты просто не задумывался о таком. — Может и так. — Самое время. Кенма пихает его острым локтем в бок — несильно и точно не больно, но Куроо ойкает — показательно и почти игриво, а потом снова смеётся — гораздо искреннее, чем до этого. Легкий ветер забирается в их волосы и щекочет открытые шеи и щиколотки, гоняет бумажки и пепел от сигарет, шуршит всей зелёной листвой — где-то снизу. Кенма прислушивается к природным звукам котом и почти замирает, растворяясь в этом — дышит медленно и размеренно, почти тихо, чтобы не спугнуть что-то одному ему известное. Ночь медленно начинает уходить. — В Норвегию хочу, — говорит Кенма, и Куроо вытряхивает из минутного транса — почти такого же, что был и у Кенмы. — Почему именно Норвегия? Почему не Италия, к примеру? — Не задавай лишних вопросов. Ты просил ответ — я тебе его дал. Без уточнений. — Ты бука. Кенма фыркает. — Сам такой. Почему им не спалось сегодня и почему Куроо потянуло на крышу, именно сейчас, именно в этот час — никому не известно, и почему Кенма, уставший и разморенный после ванной, почти не соображающий, согласился. Сначала Куроо хотел взять с собой сигареты, чтобы драматично, на фоне рассвета и под птичьи щебетания, но потом подумал — не в этот раз. Купаться в курчавом дыму можно в любой день, когда плохо и когда хорошо, но не в такие моменты — когда свободно. У Кенмы плечи узкие и острые, Куроо обхватывает их рукой поперёк и заваливает на себя. Вот так близко, в каких-то кривых объятиях, будто полупьяно — они сидят и ловят приходящее утро. Куроо думает, что будь у него сейчас гитара, он бы обязательно что-нибудь набрынчал. Импровизированное или из бессмертной классики, но лёгкое и почти невинное, подо что только входить в новые дни и строить новые жизни, даже если под эти самые аккорды ломались старые — теперь всё как-то иначе — чувствуется. Рассвет появляется розовыми пятнами. — Дай руку, — просит Кенма, и Куроо удивляется — и руку протягивает. У Кенмы рука в сравнении — почти миниатюрная. Он переплетает пальцы и сжимает крепко-крепко, будто может упасть или исчезнуть, хватается так сильно, что Куроо почти пугается, всё ли в порядке. — Всё в порядке? — так и спрашивает. — В порядке, — отвечает Кенма, и голос у него тихий, но успокаивающий, такой, что кажется, будто тебя погладили по голове. — Ты так руку сжимаешь. — Нельзя? — Можно. Точно всё нормально? — Нормально. Я запомнить хочу. — Что? — Момент. Куроо хмыкает понимающие и поглаживает большим пальцем. Кенма думает, как бы не отрубиться прямо сейчас, потому что тогда это будет грустно и бессмысленно и весь момент пропадёт, а в памяти останется то ли дыра, то ли куцые обрывки — а он такого не хочет. Он хочется задержаться в данном промежутке на ближайшую вечность. Этот май приносит с собой обманчивое ощущение лета. И только если прислушаться, можно заметить, что звучит он чуть тоньше, чем те же июньские ночи-утра. Кенма как-то научился определять. Если бы Куроо кто-нибудь спросил, как он себя сейчас чувствует, то Куроо бы не задумываясь ответил, что прекрасно. А если бы у него ещё уточнили, из-за чего это — расплылся бы в хитрющей улыбке и сильнее сжал руку; хотя казалось бы, куда уж там. Во вселенной иногда так складываются события и мелочи, что ты будто оказываешься не в той привычной обстановке, а заглядываешь на время в сказку, в то место, что будто предназначено для тебя и возвращаться из него обратно не то что не хочется, даже не проскакивает такой мысли, что это может закончиться — и заканчивается оно быстрее всего. Розовое небо отражается в немытых стёклах домов и машин, в зрачках двух взглядов, потеряно-мечтательно поднятых к нему. — Ты же умный, у тебя случайно нет какой-нибудь штуки для управления временем? — спрашивает Куроо. — Нет. Но думаю, что если бы была — я бы сделал всё возможное, чтобы оказаться здесь. — Очень романтично, — Куроо целует Кенму в макушку. Кенма невидимо для него улыбается миру — смотри, я тоже счастлив. — Почему ты не приводил меня сюда раньше? — Потому что не было момента. — А что с этим моментом? — Ты же чувствуешь. Он другой. Он наш. Кенма смеётся. Тихо-тихо и сразу же прикусывает нижнюю губу. — Ты тоже смеёшься, — замечает Куроо. — Я не могу уже посмеяться? — Ну тебя же что-то сподвигло. — Свободным себя почувствовал, — Кенма его передразнивает, но где-то под рёбрами, где обычно болит кусачая пустота — она превращается в прохладное ничего, в развязанный узел, падающий ни к чему не привязанным концом. — Вот видишь. И это всё — точно счастье, без 'почти' и барьеров. Уловимое и тёплое, расплывающиеся и обволакивающее, в которое хочется завернуться, прыгнуть с головой и никогда не выныривать больше. Они молчат — комфортно и так по-нужному, — пока розовое небо окончательно не расплывается на самое обычное, утреннее и майское. Кенма поднимается на ноги нехотя, всё так же не отпуская руки Куроо — тянет его на себя — пора. Куроо поднимает его приставку и плетётся, будто у него совсем не осталось сил. Кровать по сравнению с крышей мягкая и удобная, Кенма забрасывает ногу на Куроо и снова хватается за его руку, так же сильно — чтобы не потерять. Куроо гладит второй спутанные осветлённые волосы и оставляет поцелуй где-то на переносице. Кенма улыбается — ему. Засыпают они, когда то самое яркое солнце, от которого плавится и плывёт асфальт, пытается заглянуть в комнату через задёрнутые шторы.