Поцелуи вкуса корицы.

Поцелуи Рона всегда были чем-то необъясним, излишне спонтанным и чувственным элементом их отношений. Гермиона никогда не могла предугадать, в какой момент их до глупости обыденного времяпровождения, юноша мог упрямо сцепить пальцы на её талии, смазано выцеловывая на бледном лице — незамысловатые узоры. И сколько бы она не отнекивалась, остервенело не выкрикивала ругательства в сторону взбалмошного гриффиндорца — она любила их. Может быть, потому что поцелуи Рона были на вкус как корица? Гермиона не любила корицу, но губы юноши навевали совсем другие ощущения. Лёгкая пряность, граничащая со сладостью, каждый раз непривычным фейерверком «окрашивала» её вкусовые рецепторы, заставляя самозабвенно жмуриться от накативших эмоций. Она не знала, чем был вызван подобный «специфический» вкус. Может, той горстью конфет, которые Рональд упорно носил в своём замызганном свитере. О! Свитер. Грейнджер не раз твердила выкинуть этот несчастный предмет гардероба, который, должно быть, каждый раз проживал свои последние минуты. Но юноша лишь упрямо мотал головой, бережно разглаживая тёплую ткань. Девушка вспомнит несколькими месяцами позже, после смерти гриффиндорца, что это её подарок. Нельзя было сказать, что Гермиона предчувствовала что-то плохое. Сущая глупость. Порой её овевали какие-то посторонние эмоции, причину которых, она естественно, не находила. Они были сравнимы с чем-то гнетущим, как будто маленькие крупицы мрака медленно проникают в освещенное помещение, постепенно окрашивая всё вокруг в оттенки серого. А он, предпочитал не жаловаться, посетуя на то, что его временная гастралгия вызвана стрессом. Лишь порой давал себе слабину, позволяя чуть нахмурить рыжие брови, от внезапно нахлынувшей головной боли. Она была сродне стуку молотка, набатом звучащая на затворках сознания и заставляющая выть — словно иного выхода нет. Причину подобного состояния они узнают через семь месяцев. Они будут вынуждены обратиться в маггловскую клинику, после того, как лучшие колдомедики Британии будут слепо разводить руками, каждый раз озвучивая одну и ту же фразу: «Прежде мы с таким не встречались». А Грейнджер будет слепо надеяться, что раз сотый метод лечения не сработал, обязательно сработает сто первый. «Рак головного мозга» — будет гласить название болезни в амбулаторной карточке Рона. Каждый из представителей врачевания считал долгом своей достаточно продолжительной жизни вынести вердикт «Болезнь прогрессирует очень стремительно. Ему осталось не больше месяца». Гермиона не верила. Глупости, говорила она, когда Рон, положив голову ей на колени, едва слышно подвывал из-за очередного приступа боли. На что она могла лишь с крайней осторожностью перебирать рыжие шелковистые пряди, которые, кажется, за всё время их странствования по клиникам — поблекли. И она сидела рядом с юношей до тех пор, пока тот не проваливался в болезненную дремоту, остро граничащую с бредом. Его тело умирало очень стремительно. Лекарства, направленные на притупление симптомов, перестали работать примерно через шестнадцать дней после назначения приёма. Припадки, сопровождающиеся судорогой, участились, и в один из таких дней Рональд рассёк себе бровь, ударившись об угол столешницы. Его поместят под наблюдение, где ещё на протяжении нескольких недель бывший гриффиндорец будет метаться на затворках сознания, словно узник, не имеющий возможности проснуться. А Гермиона будет лишь цепко держать его за руку и целовать веснушчатые пальцы, как это когда-то делал юноша. Она будет чувствовать на губах знакомое тепло и привкус корицы, когда очнётся после очередного пробирающего сна. А Рон, приходя в себя, будет упрямо твердить, что слезы совсем ей не к лицу, и он обязательно поправится. «Герм, подожди еще пару дней, и вот увидишь — я пойду на поправку. Не верь в эту чушь, по поводу болезни. Я прекрасно себя чувствую», вещал он уже до ужаса осипшим голом. Грейнджер приходилось лишь покладисто кивать — и о Мерлин! — верить в это. Рон никогда ей не лгал, таково было их негласное правило, когда они решились начать отношения. Пройдет ещё два дня, прежде, чем он и вовсе перестанет приходить в сознание. Это будет вызвано дисфункцией мозга, который стремительно уничтожает своего носителя. Гарри, о милый Гарри, отныне будет смиренно сидеть подле Гермионы, и так же беззвучно, давить нарастающий в груди крик. До ужаса отчаянный, и не имеющий конца. — Гермиона Грейнджер Уизли, — проносится по палате осипший, чуть хриплый голос Рона, — ты самая невыносимая всезнайка, которую я когда-либо встречал, — его руки трясутся, но он с упорством подносит ладонь Гермионы к своему лицу, оставляя обжигающий поцелуй на бледной коже. — Но я безумно благодарен тебе, за то, что ты когда-то ворвалась в мою размеренную жизнь. — он смеялся, позже расскажет ей Гарри. Он будет обнимать её за трясущиеся плечи, возле опустевшей кровати Рональда. А она, чувствуя всё еще не остывший поцелуй на тыльной стороне ладони, будет рыдать. Рыдать, и мысленно прокручивать в голове то, что она увидела несколькими месяцами ранее — родовое обручальное кольцо семейства Пруэтт, которое она случайно обнаружила на полке в гостиной. К нему прилагалась записка, слова в которой, она так и не разобрала. Но была абсолютно уверенна, что Рон потеряв в бессознательном состоянии счёт времени, всё таки решил озвучить написанное там...