наше время истекает

хонджун — как обычно бывает лишь в фильмах со счастливым концом — просыпается от щекочущего рецепторы запаха свежесваренного кофе, заполняющего однокомнатную квартиру до краёв. лохматая макушка, завёрнутая в одеяло, заглядывает в крошечную кухню: пошарпанные годами тумбочки, видавшая виды плита с пожелтевшими ручками. одинокий стол с ярким молодёжным принтом на скатерти — гоночные машины сверкают гладкими боками. хонджун не может сдержать так и просящуюся широкую улыбку и тянется на ручки, как единственное спасение во всём этом бренном мире. сонхва не против, он ставит на стол пузатые кружки, откуда вовсю горячий и вкусно пахнущий пар. подхватывает лёгкое тело — щемит в сердце от нежности — касается влажными от кофе губами к носу и смеётся: заразительно, громко. словно само счастье посетило скромную комнатушку в спальном районе и решило остаться отпить человеческого, простого волшебства из кружек. ему не нужно другое волшебство, кроме дышащего, живущего полной жизнью парня. ему достаточно и этого. хонджун маленькими пухлыми пальчиками — как у ребёнка, никогда таких не видел — обхватывает щёки и наблюдает долго за выражением лица: от смущённости с пунцовыми румянами, до обречённости — прячется на дне смоляной радужки и скрывает все секреты мироздания в себе. хонджун считает, что его чудо — сонхва. его вселенная. не хочет он этого грузного, совершенно потерянного не здесь и не там взгляда: щекочет кончиками пальцев впалые бока, старается укрыть поникшие плечи пуховым белоснежным одеялом насколько это возможно. озорные огоньки в глазах обоих говорят сами за себя — их простое «жизнь» записывается ангелами, как самое чистое происшествие во всём мире и запомнится на века своей простотой без искусственных теорий на будущее и тряпичных кукол, которые не живут — существуют. у них не так. у них любовь — будут твердить божества громогласно на весь мир, пока яркие вспышки молний будут разрезать свинцовые тучи и сумрак одиноких людей за окнами без света. — думаешь этот день может быть хуже? — сонхва опускает разомлевшего от прикосновений джуна, на что тот недовольно фыркает и поджимает губы в сплошную ниточку. он молча босыми ступнями идёт по скрипучему полу на балкон — неприкрытую кожу холодит не согретое ничем дерево. отопление включать рано, а солнце спряталось за вереницей туч. дождь стеной отгородил высокое здание от всего мира, долгожданные за всё знойное лето капли бью по иссушенной местами траве, даря глоток свежести. так темно и пусто, когда стоишь защищённый и наблюдаешь за аномалиями природы, которая очищает землю от накопившейся духоты, злости и отчаяния; своими слезами омывает сердца людей в самый трудный момент — неожиданно. хонджун открывает хлипкую форточку и втягивает в лёгкие запах асфальта и поднятой вверх мокрой пыли: приятно, как попасть в детство или в тот момент, когда сонхва впервые признался хонджуну в любви. прямо там, под подъездом, весь мокрый от дождя ронял слёзы вместе с природой и кричал шёпотом: «не отпущу, люблю тебя… вечности мне будет мало для моментов рядом с тобой., а ты? ты…» хонджун тогда покрасневшими глазами глядел на это всё, а в груди разливалось чувство похуже раскалённой до предела печки — жгло запястья, выворачивало наружу признаниями о сокровенном., а вслух: «я тебя люблю больше жизни. готов разделить эту вечность с тобой, но разве её не будет мало для нас двоих? знаешь, не могу подобрать слов — они впереди меня и смазываются в один комок. хочу заботиться и быть рядом… это как клятва на свадьбу, да?» — хонджун хочет засмеяться на неудачную шутку. на пробу осторожно улыбается и касается холодных щёк. уголки губ сонхва поднимаются на вопрос, а сам он весь тянется за поцелуем. они только лишь соприкасаются дрожащими губами, но для них это робкое, юношеское впервые. захватывает дух как на американских горках быстро, ударяя контр-ударом в солнечное сплетение и выбивает остатки стылого воздуха: морозные пар вырывается с губ неслышным криком о страхе быть не принятым, позабытым этим светлым человеком. только взглянуть и кажется, что он то самое божество, что решило наперекор всем идти к своему личному солнцу без славы и имени, под человеческой личиной неизвестного никому парня. никто никогда не поверит в правдивость судьбы, что нельзя посмотреть, хонджун будет помнить о своём личном спасителе. любви, если хотите. всего семнадцать, такие юные и мечтающие о своих победах и достижения ях; пока имена друг друга опаляют адским пламенем до слёз. значит — истинные. хонджун крупно вздрагивает от прикосновений к лодыжкам длинными тонкими пальцами, теперь на ногах красовались пушистые вязаные собственноручно сонхва носочки и завязочки слабо обхватывали ногу. — ты как всегда, — с плеч падает одеяло, оголяя неприкрытые свитером ключицы и трогательные родинки на них же. — для тебя. дребезжат стёкла от напора захлопнутой форточки; воздух наполнен дождевой свежестью и прохладой оседающей на коже бусинками капель. ворчание со стороны сонхва про то, что не хватало ему заболеть из-за халатности к своему здоровью не затихло, пока двое не сели рядом с друг другом выпить уже остывший кофе; хонджун снова в коконе одеяла и плену крепких рук, пока голова покоится на груди старшего.

***

золотые блики гуляют по молочной коже калейдоскопом, сонхва собирает губами эту блестящую пыль вкусом сахарного мёда: такого же налитого солнцем, янтарными крупинками сверкающего не по-человечески. мысленно соединяет не дающие ему покоя бледные веснушки от южной звезды, хочется провести по ним кистью медленно и подумать об космическом орионе, а получалось одним вздохом и ненадолго. ему бы высвободить криком отравленный воздух в трахее, потому что хранил в себе слишком много беспокойства за жизнь; получить письмом от врачей, что всё будет хорошо и его половинка всего лишь простудилась прогрессирующим гриппом и ничего более. только от этих надуманных оправданий не становится легче и затхлый воздух внутри отравляет каждую клеточку организма, готового расщепиться на миллион атомов только от одной мысли о неизбежной смерти. тешить надеждами — нельзя, но по-другому не получается. всё ради их уютных моментов на диване, когда смотреть комедию совсем не скучно, ради звонкого, заливистого смеха по всей комнате: глаза прищурены, а в их уголках паутинки едва заметных морщинок на лице хонджуна. ради весеннего мальчика с алыми волосами, пока он случайно измазывает в малиновом джеме щеки, когда слишком торопится провести время сонхва: подходит тихонечко и прихватывает губами приторно сладкую малину. хонджун смущается и сжимается весь, как трепещущий возле единственной лампочки мотылёк, что готов греться под боком, даже если больно. — ты мой, правда? гладит сонного, разнеженного нехитрыми ласками джуна. у него трепещут длинные ресницы, мажут по щекам призрачным касанием слишком близко расположившегося сонхва. «ой» звучит глухо, из-под одеяла, сонхва притягивает ближе ценную тушку. — всегда твой, — запоздало и неожиданно и оттого спокойно. навечно.

***

к первому дню они готовятся основательно: забывают про время встречи третьекурсников возле университета и в спешке бегают по однушке в поисках не глаженных вещей. пока сонхва старается отыскать в шкафу нарнию, куда и затолкали их вещи, младший гладит рубашки старательно, до скрипа старенького утюга у которого срок годности — одно падение с полки. нарастающий червячок волнения у хонджуна благополучно на время забывается, потому что губы сонхва слаще любого кондитерского изделия и их обжимания возле входной двери нокаутом обрывают все остальные чувства. остаётся умиротворение и разделённое на двоих сияние в глазах. — дурак, — хлопает по широкому плечу, за которое постоянно хватается в плохие моменты — надёжное. — зато твой. — мой.

просто. без лишних слов.

*** нагретые утренним солнцем дорожки, выложенные аккуратными камнями, были узкими; улочки слишком извилистыми в муравейнике города. частое дыхание разрезало тишину подворотни, куда их занесли заплетающиеся от пьянящего воздуха и запаха тел друг друга ноги. улыбки выходят слишком широкими, раскрасневшиеся, они неотрывно глядели друг на друга. — не пойдём, да? — всё равно опоздали, — отмахивается сонхва. — тогда пошли, — восклицает он и тянет застывшего изваянием старшего. по дороге покупают фисташковое мороженное и жалуются друг другу, как можно покупать мятное, оно ведь похоже на зубную пасту. хмурят брови, будто говорят о разработке искусственного интеллекта и не задумываются ни о чём. хонджун показывает старшему все виды аттракционов и они вдвоём катаются: сонхва сжимает до побеления костяшек пальцы младшего и жмурится. — боишься? — прищуривает хитро, перекрикивая потоки воздуха прямо в лицо, — посмотри на меня, здесь так красиво! и сонхва верит, как в замедленной съёмке приоткрывает веки и смотрит точно на красивый профиль: выцветшие волосы растрепались, весь сверкает неподдельной радостью и невольно заражается этой энергией его весеннего мальчика. тёплого, как пушистый котёнок на ручках, только прячущий в себе слишком много тараканов и обломков прошлого. — ты потрясающий. — нереальный. — невыносимый. — большой ребёнок. — непослушный котёнок. рифмой, выжженной клеймом на сердце, сверкающей жаром венеры и непрозрачным клубящимся — как осенняя кленовая листва — туманом венеры, давлением всего в единицу. их собственная планета не цепляется за локацию спутников и живёт возле чёрной дыры: затянет их чувства в непрекращающийся водоворот событий и будет встряхивать разум. — попей воды, хва, — хонджун пыхтит, как паровоз и изнывает от жары. солнце раскалилось до бела, взрываясь по новой вспышками света, даже небо потускнело на фоне недружелюбного диска водорода и гелия. они неспешно шли к спасительному раскидистому дереву, под рябящей тенью которого можно было приютиться; завалились без сил на изумрудную под охраной тени траву, сплелись конечностями в одним им известном узоре. только тогда сонхва берётся за бутылку и жадно глотает — в горле самая настоящая пустыня, сухо до изнеможения и рассыпанных по векам мушек. он отдаёт половину хонджуну, чтобы тот тоже попил, но он смотрит зачарованно на стекающую по подбородку каплю, выступившую испарину на лбу; вздувшиеся от напряжения вены в закатанной до локтя рубашки, старательно выглаженной сутра младшим. влажный, весь сошедший с обложки журнала: хонджун насколько может при его состоянии подползает к бёдрам и садится на них же. втягивает смуглую кожу на кадыке, руками поднимает окончательно сбившуюся рубашку и оглаживает выступающие острые косточки позвоночника. в ответ с него стаскивают потную рубашку и не стесняются: не важно вовсе; изучают плоский живот, задевая кромку брюк. их никто не заметит на аллее таких же огромных многовековых деревьев с струящимися вниз ветками — тяжесть многих лет. расстояния откровенно мало, чтобы нормально вздохнуть накалённый сухой августовский воздух — после дождя солнце беспощадно жгло и высушивало остатки влажности, словно наступит апокалипсис, когда солнце подберётся слишком близко. они делят один вдох на двоих и исступленно целуются, прикусывая приоткрытые губы: страстно, до частых вздохов и протяжного стона, отчего по горлу прокатилась лёгкая и приятная вибрация. сонхва изучает поцелуями доступную, нежную шею, оставляет свои личные метки расцветать иссиня-чёрными цветами на изгибе хрупкого плеча. хонджун сладко стонет, хватаясь за крепкие руки старшего и откидывая голову назад. у обоих — как впервые — возбуждение нарастает, внизу живота стягивает тугой комок, будто все нервные окончания и чувства собрались там, а кровь отлила от всего организма сразу. это даже не их полноценный, интимный во всех смыслах, личный секс — занятие любовью, попрошу. подростковое трение через брюки, только вот наслаждение сводит мышцы. долгожданная истома, как патока бьют по всем органам чувств: в глазах плавают звёздочки, на брюках мокрые пятна, а сами они — смеющийся, неловкие падают полностью на пряную траву, она пахнет душистым цветочным мылом и лекарственным настоем. — попил, называется, водички, — хрипло отзывается хонджун, обнимая сонхва всеми конечностями крепко, даже если от жары изнывает тело: сейчас, после разрядки, всё равно. главное — близко-близко разглядывать довольные лица.