наше время истекает

там, где хонджун и сонхва выкупили территорию, простиралось бездонное море. они колесили по всем загородним точкам и отказались от многих предложений, но это место, скрытое сплетёнными в причудливом узоре деревьям, укрывающим от ветра, было чарующим и будто знакомым; родным до затаённого дыхания и осторожных случайных касаний. они стояли на пологом утёсе и наблюдали за солнцем, что яркими красками на полотне — переливается багряными, золотистыми, точно корочка апельсина цветами, пока небо заволокли лиловые отблески неба. здесь нет облаков, только густой сумрачный туман укрывал пуховым одеялом высоки горы вдалеке, оседал вязкими каплями на, остывшей вечерним ветром коже, принесённым издалека солёным морем. хонджун слизывает с губ этот солоноватый привкус и с восторгом наблюдает вместе с сонхва за неописуемой картиной перед глазами: слишком насыщенные краски неба отражались неясными бликами на море, подсвеченные спрятанным диском солнца. держась за руки крепко, срываются навстречу морскому бризу по протоптанной людьми дорожке с утёса, спускаясь к рассыпчатому мягкому песку — он прилипает к ступням, но вода бережно слизывает кремового цвета песчинки и холодит кожу. — тебе нравится? — сонхва возле самого уха, блаженно прикрыв глаза. — конечно! — взъерошенный хонджун восклицает слишком громко, на что он может только улыбнуться мягко, искренне и утянуть в долгие объятия посреди пустынного берега. они, пропитанные морской солью и свежестью деревьев, заваливаются в машину и целуются, будто последний раз в жизни. им ещё предстоит много работать над проектом дома, но пока эти мысли отодвинуты назад, ведь рядом разгорячённое тело рядом и поцелуи, куда придётся: в щёки, нос, губы.

***

всё реже стали появляться в университете двое лучших учеников, которые с гордостью носили звание лучших и креативных; каждое мероприятие проводилось ими, не пропущены ещё ни одни интересные проекты по дизайну. и тут раз — и двое соулмейтов, как по щелчку пальцев, пропали, словно не они задерживались до вечера в библиотеке порой, не они громко смеялись в столовой со своих лично придуманных шуток под недовольные взгляды преподавателей, что снисходительно закатывали глаза, но молчали — всё-таки двое надёжная поддержка учреждения. чхве сан — человек, подающий надежды взрослым — скучал по двум третьекурсникам и беспричинное волнение охватывало его вечно беспокойное сердце. всё не так, что-то не то происходит, но понять тщательно скрываемую тайну он не в силах. каждый раз, когда уён присоединялся к компании, настроение обоих резко менялось — поспешно уходили, неловко прощаясь. уён неопределённо хмыкал; сан в очередной раз разглядел в любимых карих глазах лукавую усмешку и эмоцию, не поддающуюся объяснению. сан упускал важную ниточку под носом, призывно вьющуюся рядом и горящую алым — опасным, цветом запёкшейся крови. сану становилось страшно и он ёжился, стараясь прогнать мерзкие стылые мурашки по спине. сан беспрекословно верил своему близкому человеку, как сонхва-хён. беря с него пример, он отдавался эмоциям на полную и не давал прокрасться назойливым мыслям в голову — забивать голову беспочвенным страхом не лучшее решение, поэтому сан любил и не просил ничего взамен. хотя горькая правда резала глаза едким дымом, проникая внутрь и норовя стереть с лица земли его чувства: растоптать подаренное сердце, сравнять с пыльной дорогой кровь и любовь. ненужную. прогнившую под натиском правды. он, возможно даже, не нужен. используют, как куклу для подросткового приручения гормонов. так поступили и с саном, приручив доверчивую натуру, посадив на короткий поводок рядом. уён всё реже виделся с ним, ссылаясь на домашние дела. сан своими глазами видел его в каком-то душном, прокуренном баре, когда проходил после учёбы мимо. тот стоял в проулке и прижимал к себе худощавого парня. сан, по сути, ничего не знал о жизни чона, влюбился в напускную личину доброго, открытого мальчика. — мы больше не пара, уён, — грубо, скрыв внутреннюю бурю, она разламывала остатки здравомыслия. если сан не сможет, он простит и будет терпеть любые выходки чона. — прощай, — жёстко, без права на оправдание. прощай, мечта прожить с человеком в гармонии. так нужно, сан, у тебя нет выбора. сан хочет позвонить сонхва-хёну, уже тянется к зелёной трубке вызова. и передумывает, всё потом. подсознание ему подкидывает некую мысль, что сейчас тревожить не нужно. позже. когда сан сам разгребёт свои чувства в подобие хорошего исхода. другого выбора у него нет; да и не было никогда. небольшая квартирка и рыжее существо, мурлыкнувшее: становится легче, он не один, тем более у него есть замечательные два хёна. вместе они справятся со всеми препятствиями на пути.

***

сонхва и хонджун подали документы на заочное обучение: им будет легче с постройкой дома, меньше взаимодействий с уёном — меньше проблем, хотя ничего не прекратится. сонхва первый раз попросил помощи у своих родителей, пообещав, что всё вернёт; они помогли, оплатили полную покупку территории и вызвались купить лучшие материалы для дома. даже если они не общаются, бросать сына родители не намерены, всё-таки это они полностью виноваты в том, что ниточки, связывающие их, рассыпались прахом у ног и были растоптаны безжалостно. сонхва готов был принять эту помощь, от которой его тошнило — лживая радость за истинных соулмейтов, маска доброжелательности и счастливой семьи. только хонджун знает настоящий распорядок дел, но не взирая на это, смеётся открыто с шуток отца и нахваливает испечённый мамин пирог, который в детстве обожал их сын. вкус ванили и клубники заполонил вкусовые рецепторы, приятное мягкое, тающее во рту тесто — всё как в детстве, только не хватает настоящей родительской любви. всегда не хватало. хонджун сжимает ладонь старшего и жмурится — улыбается мягко, и эту улыбку хочется запомнить, отпечатать самым важным знанием в подсознании; заполонить каждую клеточку возлюбленного счастьем, пушистым облаком оседающей где-то в лёгких. чтобы помогало дышать, чтобы мерное дыхание никогда не прекращалось. чтобы чон уён не смог навредить даже своим взглядом, не посмел притронуться к любому участку шелковистой кожи. из глубоких раздумий его выдёргивает мать своим звонким, словно трель колокольчиков, голосом: — сынок, мы бы хотели помочь вам со всем. приходите, когда заходите, мы будем вас ждать — вы наша семья, — женщина перебирает платочек истончившимися за годы пальцами и смотрит точно в глаза хонджуна, надеясь, что тот поймёт. она уверена — любимый человек сына знает всё до мелочи. — никто не вспоминает стариков, остались мы одни, — электрическим током по коже проходится потерянный, отчаянный в каждой произнесённой букве голос отца. у них были любимые дети, воспитанные наилучшим образом, тогда где они? где те, кто грозился до последнего вздоха не покидать родителей и поддерживать. пак осталсяя один — брошенный ненужным грузом в судьбу, где разбираться с её устроем — самому, придумывать весёлые игры — самому. беззаботное детство не познал он сполна, не прочувствовал окрыляющую свободу ветра на захватывающих дух аттракционах, забыты сокровенные мечты научиться рисовать. мать прижимает к себе хрупкого хонджуна и целует его в макушку со слезами на глазах: их скрывать нет смысла, они безостановочно текут из покрасневших глаз и прячутся на полу разбитыми каплями. — мам, — непривычное слово на языке вертится горечью и чувством, что все двадцать три года тебя нагло обманывали. весь спектакль закончился и остались двое людей — они винят себя и пытаются спастись с давно, ещё в детстве утонувшего корабля. жидким янтарём растекаются по телу волны недосказанности, пропахшие терпким ароматом сандала — любимого запаха дома хонджуна — туда хочется вернуться и развеять наваждение одиночества, впивающегося когтями в горло — слезами, криками, измученным сиплым стоном в сумрачной, слишком плотной тишине на одну маленькую квартирку. они прощаются долго, в понимающем молчании с перерывами на слишком громкие всхлипы матери. сонхва жалеет, что всё это начал; хонджун желает помочь наладить отношения. — даже если они были отстойными родителями в прошлом, это не значит, что сейчас они не достойны тебя. все мы совершаем ошибки и твои мать с отцом поняли слишком поздно свою ошибку. их это не оправдывает, но попытаться стоит. они те люди, кто у нас остался, — хонджун обеспокоенно поглядывает на бесстрастное, не читаемое лицо и вздыхает тяжело. — верно, мы попытаемся с тобой. хотя я всё равно не смогу их простить, — сонхва отвечает спустя много минут и смотрит вдаль, будто там — все ответы написаны. продолжая идти по вымощенной белыми камнями дорожке, слышатся тихие разговоры ни о чём и обо всём; за столько лет чувства истинных не угасли, разжигая вечный огонь любви с новой, невиданной человечеству силой. предзакатное солнце играло с причудливыми тенями острых, словно распахнутые искусные веера, крыш; косые лучи, пробивающиеся между узкими переулками, нагревали землю в последний раз за сегодня. стук обуви разносился далеко вперёд эхом, слишком громко для здешнего безмолвия. — мне кажется, в будущем мы будем самой счастливой семьёй, — неожиданно подаёт голос хонджун. сонхва недоумённо смотрит на него и приподнимает брови: — ты серьёзно, да? если да, то я тебе поверю на слово, только обещай мне не плакать. — обещаю, — это изначально провально, хва.