...как говорят поэты

Патрокл пытается отдышаться, а лицо Ахилла украшает ухмылка от уха до уха. Их разгоряченные, покрытые потом тела медленно остывают, и намалеванные на потолке звезды почти сияют, разгоняя темноту вокруг. Все частенько заканчивается именно таким образом: Ахилл легонько обнимает Патрокла и, ярко ему улыбаясь, ждет, пока тот придет в себя. — Выглядишь счастливым, — шепчет Патрокл и любит его за это. — Я счастлив, — сонно отвечает Ахилл, как будто у него есть секрет, и Патрокл любит его и за это тоже. — У меня есть на то причина. Патрокл улыбается ему в ответ, и щеки его горят, как он ни старается унять этот жар. Для них все столь ново — теплый уверенный вес Ахилла сверху, то, как переплетены их ноги, спутанная грива волос, распластанная по груди Патрокла и похожая на кудрявые клочки золотого облака. — Правда что ли? — Ты знаешь, что да, — прижав руку к его щеке, Ахилл наклоняется, чтобы мягко и неторопливо поцеловать его. Оторвавшись от него, он меняет позу, опершись на предплечья по обеим сторонам головы Патрокла. Он отводит в сторону выбившуюся прядь волос с его лба, а его взгляд пронзительно-мягкий. — Знаешь ли ты историю о том, как люди стали выглядеть, как они выглядят сейчас? Патрокл качает головой. — Расскажешь? Он заранее знает ответ. Ахилл чувствует его уверенность, но отвечает все равно с удовольствием. — Разумеется. Театрально прочистив горло, он начинает: — Было время, еще на заре времен, когда люди выглядели иначе, чем мы сегодня. У каждого из нас было по четыре ноги и четыре руки. Он берет руку Патрокла в свою и прижимает его запястье к своим губам, прежде чем продолжить: — У нас было также по две головы, так что у нас было две шеи… — он поцелует свежий фиолетовый засос, расцветший в основании его шеи: — …два носа… — легонько касается кончиком носа к носу Патроклу — …и два рта. Кончиками пальцев он проводит вдоль линий губ Патрокла, и Патрокл целует их в ответ, наслаждаясь вздохами Ахилла, прежде чем тот продолжает свою историю. — Но испугавшись той силы, которой мы обладали в той форме, боги посчитали нужным разделить нас, — на этом моменте он медленно проводит пальцем до центра груди Патрокла: — ровно посередке, и тело, и душу. И вот мы обречены проживать жизнь половинками целого, пока мы не найдем ту часть нашей души, которая была у нас украдена, и наконец-то снова воссоединимся обратно. У Патрокла стучит сердце, и Ахилл накрывает его своей ладонью. — Интересно, узнаем ли мы их, если встретимся? И снова — в нем нет места сомнениям. Он знает. Всегда знал. Отвечая, Ахилл не колеблется ни на секунду: — Ну я же нашел тебя, верно? И я знаю тебя. Патрокл не мог бы остановить разлившийся по щекам румянец или улыбку, подобно розовому рассветному небу украсившую его лицо, даже если бы хотел, но он и не пытается. — И я знаю тебя, — он задирает голову вверх, как раз когда Ахилл наклоняется ниже, и их рты сталкиваются в поцелуе, как волны, прибитые к берегу, и они обнимаются и крепко держатся друг за друга всеми четырьмя руками. — И теперь когда мы сходимся вместе, как и предполагалось природой, даже боги не смеют разлучать нас, — жарко шепчет Ахилл ему в губы. — Φίλτατος*. — Ахилл, — выдыхает Патрокл в ответ. А затем он теряется в сладком падении, движениях бедер Ахилла и вкусе возвращения домой.