От судьбы ног не унесёшь

Исчезнуть отовсюду, стереть координаты, уехать далеко-далеко, на самый край света, где даже силы небесные не смогут достать тебя. И встретиться — буквально врезаться на всей скорости — лицом к лицу с тем, кому такое внезапное решение безразлично абсолютно, последнему в списке (больше не) значимых людей. Вот это везение, конечно. Или наоборот, никакое не везение, а самое страшное, какое можно вообще вообразить, проклятие. Услужливости Донхëка все удивляются сегодня, но лишь ссылаются на «Ой, наверное в выходные смог наконец-то выспаться» и не придают большого значения. А Донхëк и в университет не опаздывает, и профессору помогает донести дипломные, и в кафетерии место уступает и даже заказывает ланч девушке с невзрачной внешностью. Улыбается широко, и ему кое-как удаëтся вложить в улыбку всю свою искренность. — Что на тебя нашло? — интересуется та самая девушка и принимает из рук Донхёка поднос. Последний буквально светился для счастья, по крайней мере — старался выглядеть убедительно счастливым. — Ну… если хочешь, — услужливо продолжила она, — можем пообедать вместе. Донхёк соглашается. Он не очень-то и хочет, но если предложили, отказать не в силах. Нет сил возражать кому-либо. Равносильно как и реагировать на улыбки — от которых хочется выколоть себе глаза, до того неестественно приторные. Донхёк поблагодарил студентку за то, что та согласилась пообедать с ним, но ловко увернулся от её просьбы оставить на салфетке номер телефона, оправдавшись тем, что ему срочно пора бежать на пару по латыни. Как будто всë идëт своим чередом. Как будто Донхëк таким был всегда — не закрытым, сторонящимся любого скопления людей, будь то появление популярных старшекурсников в поле зрения или драка; не противоречащим самому себе и всем вокруг. Как будто так всë и должно быть, и никуда Донхëк не собирался. «Собирался» сильно сказано — набил рюкзак одеждой на смену и всем самым необходимым и оставил дожидаться момента экс под кроватью, на всякий случай, чтобы никто не узнал об отъезде. В списке «всего самого необходимого» не значится старый телефон: Донхëк со своей стипендии купил ему замену попроще, даже сим-карту новую приобрëл, чтобы не было никаких назойливых звонков от мамочки или студентов с потока, которым самочувствие Донхëка так же важно, как целое ничего. Старенькая красная раскладушка — уже раритет, но ещё вполне доступная бедному студенту. Билет на самолëт ещë не куплен, а куда собственно ему лететь, неизвестно. «Куда глаза глядят», — звучит романтично, однако пока Донхëковы глаза всë ещë оглядываются назад в нерешительности. А надо ли ему? Это липовое чувство свободы. Надо ли ему лететь в никуда и что после этого будет. Кроме «ничего» в недалëком будущем нет никаких перспектив. Он даже не знает, куда будет поступать, и будет ли вообще продолжать учёбу, или с него хватит горы домашнего задания и полотна иероглифов и он просто устроится в каком-нибудь заведении сперва на полставки, затем, когда (если) приживётся — на полную. Донхëк сжимает в кулак несколько зелëных купюр — голодные деньки в попытках накопить побольше — и складывает два плюс два. Назад он не вернëтся и жирная точка в конце. Ведь никому он там не нужен. Никому он не сдался. Возможно, все его в скором времени забудут или уже забыли и не будут вспоминать ближайшие никогда. Донхëк учится (учился) в лингвистическом и сносно знает японский — во всяком случае, сможет сориентироваться в Японии и даже поддержать разговор, на которые естественно он не настроен. А надпись на табло такая заманчивая: «рейс Сеул — Осака, вылетает через час». Донхëк пробегается глазами по светящимся буквам, один раз, затем на автомате другой, третий, пытаясь вникнуть в слоги пока что его родного языка; секунду мешкается и затем срывается с места, бежит со всех ног к кассе, чуть не растеряв по дороге свои скромные сбережения. Одну монетку он всё же впопыхах роняет, и эта монетка остаётся, пожалуй, единственным напоминанием о том, что в этой стране когда-то существовал один ничем не примечательный Ли Донхёк, не отличавшийся от других Донхёков ничем, кроме тысячу раз крашеных волос, сожжённых химией до жёсткой соломы. У Донхëка в запасе три дня с хвостиком, пока его не спохватятся и не начнут искать по всему в городу. Вот улетит он навсегда, и смысла не будет устраивать этот цирк с поисками, а возможно, что маловероятно — по всей стране. Если конечно, хоть кому-то бренное его существование всë ещë не безразлично. Навсегда или не совсем, а назад путь заказан — Донхëк в самолёте, сжимает рюкзак в объятиях и лбом упирается в иллюминатор. Между рядов пассажирских мест появляется стюардесса в фирменной одежде, рассказывает правила безопасности и то, как вести себя в критических ситуациях, и желает приятного полёта. Когда самолёт отрывается от земли, Донхёк вспоминает, что забывает дома кулон с золотым полумесяцем, верным талисманом, подаренным когда-то бывшим лучшим другом. А потом ему резко становится всё равно. Ведь он уже сбежал. И никаких больше бывших лучших друзей — вообще больше никого бывшего. Почти.

***

Минхëна увозят в Японию родители без его на то согласия. Отец Минхëна — учëный, и его работа требует постоянных передвижений с места на место, из страны в страну. Полугода в Осаке не хватает, чтобы освоиться и наконец привыкнуть к новому дому. Кажется, он никогда уже не привыкнет, как не получалось и в других странах, в том числе — в Корее. С самой Канады, с самого до жути жаркого Ванкувера, Минхëн своего рода беспризорник, которому везде безусловно рады, однако это наоборот отталкивает. Его семья постоянно в отъездах, переездах. коробках и мешках, забитых вещами. Нет, чтобы оставить его в покое в качестве подарка на своё двадцатилетие. Весь из себя — пример для подражания, скромен, приветлив, одежда с иголочки, идеально вылизан и, казалось, нет в нëм никаких изъянов. Нет, Минхëна не заставляют быть и выглядеть как отец, напротив — всë позволяют, всë сходит с рук. И Минхëн этим не пользуется, тем самым заслуживая доверие. На новом месте всегда центр внимания, и ему это вроде как не доставляет дискомфорта, а порой даже забавляет, мол, что вообще в нём находят такого интересного. Он всего лишь замученный периодической сменой часовых поясов и обстановки студент. Утро воскресенья, когда не надо никуда выбираться из-под покрова одеяла, да в принципе не хочется этого делать. Минхëну понадобился час, чтобы проснуться, и ещë столько же, чтобы соизволить показаться на кухне. Он проснулся позже всех: отец куда-то уехал, и судя по тому, что кофейного запаха не ощущается, уехал давно. По звукам телевизора было понятно, что мать в гостиной смотрит новости. Завтрак никто Минхëну не готовил, ведь по утрам он не ест, ограничивается кружкой (совсем не) бодрящего кофе. Взгляд из-под длинных ресниц мечется от машины к машине, которые даже в такое время — ближе к полудню, когда все давно уже на работе — куда-то спешат. Минхён вдруг вспоминает о том, что его приятель — их знакомство произошло в столовой, когда Юта угостил новенького стаканчиком кофе из автомата, — на больничном и просил помочь ему с учёбой. — Я пойду, — бросает Минхëн матери, которая, кажется, не услышала его. — Нужно Юте конспект занести. И еды, заодно. Наверняка опять не ел ничего со вчерашнего дня. Мать кивнула в ответ, хотя всë ещë казалось, что она пропустила слова мимо ушей.

***

Донхëкова первая любовь — невзаимная, почти мимолëтная и с неприятным послевкусием. Как тот, кто ещë терпит переходный возраст, Донхëк втюрился, иначе и не скажешь, в новенького на потоке. Этот новенький — ангел во плоти, ушëл так же быстро и внезапно, как и перевëлся. Но это всë в прошлом, этому всему полгода. И все полгода не оставляет покоя. Привычка облизывать губы в любой непонятной ситуации, выточенные из мрамора руки постоянно в пятнах чернил, большие, почти европейские глаза — врезались в память Донхёка в тысячи раз отчётливее, чем следовало, потому что больше не за что было зацепиться, ведь всё остальное в образе безупречно. Словно кукла, раритетная кукла из фарфора в единственном экземпляре, которую однажды выставили на аукционе и отдали кругленькую сумму за право владеть ей. Донхёк бы отдал весь мир за такую привелегию, хоть и понимал, что этого будет не достаточно, чтобы приобрести и одного лакомого кусочка. Или хотя бы толики внимания. Не такого, когда Донхёка прилюдно сверстники обливали недопитыми молочными коктейлями и в этот момент как назло поблизости присутствовал тот, кому присутствовать было недопустимо, и видел всё. И не такого, когда прямо под ноги из рук посыпались тетради, ибо дрожало всё тело от пят до кончиков ушей, а земля убегала из-под ног. А такого, чтобы с теплом, заботой. Чтобы ловить на себе любящие взгляды и упиваться желанной близостью. Чтобы с поцелуями на кончике носа и в изгибе шеи. С этими навязчивыми мыслями и толпой иностранцев (жителей города, поправляет себя, ведь иностранец здесь только он) Донхëк выходит из метро на улицу и в сумбуре иностранных голосов места себе не находит. Появилось желание убежать — сбежать — хотя сбегать больше некуда. Что делать дальше — надо бы поесть для приличия, от стресса Донхëк сильно проголодался. Какое-нибудь простенькое, малолюдное, если такое бывает в Осаке, местечко вполне подойдëт… Донхëк спускается с небес на землю, когда вспоминает, что так и застыл посреди улицы, мешая не очень доброжелательным прохожим. — Вы турист? — прилетает в спину на японском с небольшим акцентом, Донхëк не сразу оборачивается, думает, что это не ему, что его вообще больше нет на этом свете. А когда оборачивается — ой как жалеет об этом, как и вообще о том, что улетел в другую страну. Донхëк в замешательстве, взгляд пытается сфокусировать на чëрных глазах напротив — всё таких же холодных и притягательных, какие были полгода назад. Нет, я не турист. Я сбежал от судьбы. Неловкое молчание, звуки на фоне как будто бы выкрутили на минимум. Минхëн сам удивляется, когда распознаёт знакомое лицо — вскидывает одну бровь, маленькая особенность, которой Донхëк бесконечно завидовал. Выглядит одновременно удивлëнно и безразлично. — Чего молчишь, душка? Я выгляжу пугающим? — речь не родная, но лицо знакомое — это выбивает Донхëка из колеи, так, что ноги подкашиваются. Минхён делает вид, что не признал, поэтому продолжает говорить на японском. — Прекрати так на меня смотреть, окей? В такие моменты обычно сердце начинает бешено колотиться, бить тревогу. Донхëково же в пятки ушло. — Глухой, что ли? — Минхён делает шаг вперёд — Донхёк не шевелится, лишь крепче сжимает лямку рюкзака. — Слушай, ты привлекаешь внимание посторонних. Зато твоё внимание тоже, хотелось ответить Донхёку, но он рот не успевает открыть. Кто-то задевает его плечом и убегает без извинений, и Донхёк едва ли не теряет равновесие. Зато это помогло прийти в себя. А леденящее касание Минхёном донхёковых плеч, чтобы тот не упал и не ушибся — почувствовать распирающее изнутри смущение. — Заюш, можешь пойти со мной, — неожиданно Минхён смягчается; проводит подушечкой большого пальца по лицевой стороне чужой ладони, затем переплетает пальцы. — Тебе ведь некуда идти, верно? Он всё понимает с полуслова, Даже вообще без слов, по одному только частому прерывистому дыханию. Донхёк кивает и опускает тихое «спасибо». До Юты они добираются на автобусе за деньги Минхёна — когда Донхёк уже достаёт из кармана разменянные, местные, тот велит их спрятать обратно, снисходительно улыбнувшись. — Разреши мне поухаживать за тобой хотя бы в этой стране, — тихий смешок, — раз не получилось в той. До сих пор Донхёк не проронил ни слова, кроме слепой благодарности на уровне рефлексов. Хотя хотелось сказать многое. Хотелось разбить окно, выпрыгнуть из автобуса и громко прокричать наболевшее в лицо Минхёну. Или почему, чёрт возьми, канадец, которому на всё до лампочки, и кореец, на которого всем до лампочки, встретились в другой стране и сейчас как ни в чём не бывало едут к больному простудой японцу. Глаза Юты были по пять йен, когда на пороге появился Минхён, а за его спиной прятался Донхёк, неловко переминаясь с ноги на ногу. — Это кто? — презрительно спрашивает Юта, хлюпая носом. — Он из Сеула. Скажем так, мой старый знакомый забежал на чай. Впусти его. Юта не сопротивляется, жестом приглашает их обоих пройти, хотя долго ещё одаривает Донхёка недоверчивым взглядом. Минхён и Донхёк долго не задерживаются у японца, и уже через полчаса Минхён приводит Хёка домой. Их встречает мёртвая тишина, мать куда-то ушла, очевидно — к соседкам обсуждать последние сплетни. Оно же им на руку, никто и ничто не будут им мешать. — Как себя чувствуешь? Всё в порядке? Чувствуй себя как дома. Если дома ты чувствовал уют и комфорт. Донхёк скромно присаживается на край минхёновой кровати; заметно вздрагивает, когда матрац прогибается под тяжестью чужого тела. — А как ещё я должен себя чувствовать? Как ты думаешь, что чувствует тот, кто устроил побег из тюрьмы под названием «судьба» и столкнулся лицом к лицу к надзирателем? Почему-то я был тебе безразличен, а сейчас резко — нет. Минхён, это точно ты или твой брат-близнец, о котором я не знаю, решил поиздеваться надо мной? Японский из уст Донхёка звучит небрежно и агрессивно. Минхён придвинулся ближе, и Хёк почувствовал, как сильно тот напрягся. Однако это не помешало ему продолжить: — Из всех последним, которого я ожидал встретить здесь — именно тебя. И я почти забыл тебя, но… но… Ты свалился как снег на голову, и я точно знаю, что когда переступлю порог, то буду продолжать страдать лишь от одной мысли, что мы находимся в одной стране, что мы находимся так близко друг к другу. Даже если я не буду бомжевать, а найду приличную квартирку где-нибудь как можно дальше отсюда, мне будет чертовски больно лишь от осознания того, что на другом конце города ты есть и что я бы в любой момент могу снова встретить тебя, но… Послышался всхлип. Донхёк запутался в своих же словах, смешивая два языка, и резко умолк. — Так что мешает тебе остаться здесь? — вкрадчиво спрашивает Минхён. — и перестать наконец раздувать из мухи слона? — Ты. То, что я думал о тебе, пытался выкинуть из головы. Если ты будешь маячить перед носом каждое утро, то ни за что не забуду тебя. Ведь тебе по-прежнему всё равно, так же всё равно, как в то время, когда я по уши втрескался в тебя, но… но не мог даже подойти, поймать момент и сказать тебе об этом. Тишина начинала действовать на нервы. Но Минхён оставался невозмутим. — Даже если так, — спокойно начал он, поглаживая Донхёка по плечу. — Допустим, мне до фонаря твои чувства ко мне. Однако я должен приютить того тебя, который приехал сюда ни с чем, пока ты не освоишься и не найдёшь себе предназначение в Осаке. Ты можешь остаться здесь, если захочешь, даже спать на моей кровати до полудня. Только если прекратишь ломаться и противоречить самому себе. Сначала Донхёк затаил дыхание и не шевелился. Затем терпение лопнуло, и он набросился на Минхёна с объятиями, в коих грезил оказаться всё это время. — Правда? — произносит еле слышно, утыкаясь носом в воротник чёрной рубашки. — Ты не шутишь? — Над тобой уже изрядно пошутили, детка. Я не хочу следовать примеру тех, кто остался в прошлом. Ведь, как ни крути, я здесь. И ты от меня не убежишь. Потому что я не отпущу тебя. — С чего это вдруг? — Донхёк собирает себя по кусочкам и поднимает взгляд на Минхёна. — Одного. Повисшее напряжённое молчание можно было резать ножом, как шоколадный торт на именины. Я спросил почему, а не как, хочется сказать Донхёку. — Я не уверен, что твои дофига крутые родители одобрят присутствие оборванца в вашем доме, — Донхёк выпрямляется, стряхивает невидимые пылинки и запах Минхёна с одежды. — Тебе стоит сначала посоветоваться с ними, прежде чем принимать поспешные решения. — Думаю, в лучшем случае они будут только рады. В худшем — не обратят на присутствие ещё одного человека в доме внимания. На расстоянии трёх шагов Минхён слышал затаённое дыхание и бешеный ритм чужого сердца. Боится. Страшится того, что будет дальше. Через месяц его выкинут на помойку? Через два Донхёк решит вернуться в Сеул и продолжить ходить в университет как ни в чём не бывало? Через три ему наконец-то удастся всё забыть? Ни в коем случае. Больше никогда в жизни Донхёк не будет бросать вызов самой судьбе. Больше никогда в жизни Минхён не будет игнорировать его присутствие, оказываемые знаки привязанности. Сегодня они не отпустят друг друга, в попытках наверстать упущенные полгода их неудачного знакомства. Минхён припечатывает Хёка к кровати и наваливается сверху, прижимаясь всем телом, таким образом делая так, чтобы ему доверяли. Забавно, впервые он пытается добиться чужого доверия. Сначала Донхёк сопротивляется такому внезапному напору, отпусти блин, задушишь, но в конце концов смиряется со своей участью. — Спасибо, — бросает Донхёк, устраиваясь рядом и цепляя пальцами гладкую ткань одеяла. В верхней одежде и в чужой постели, а самое главное — в другой стране. Такое он не мог даже представить. — Спасибо за то, что хотя бы не скрывал безразличия ко мне и не питал надеждами. И спасибо, что накормил меня рисовыми пирожками. Я был очень голоден, а они были такими вкусными и… Минхён перебивает его тихим смехом и не слышит, как хлопает входная дверь — отец вернулся с работы раньше положенного; не слышит громких шагов в сторону его спальни; не видит мелькнувшую на ковре полоску света из коридора сквозь щель в дверном проёме. Видит и слышит только брошенного жизнью беглеца, утомлённого перелётом и мирно сопящего в чужое плечо.