Безысходность (Спасение)

На самом деле во всем, что происходило между нами, был свой, неповторимый и слегка извращенный шарм. Мы оба так уверенно и усердно падали в этот ссаный омут с головой, что в какой-то момент перестали отдавать себе отчёт о последствиях. Ты просыпалась утром со своим рыжим парнем, готовила ему завтрак (хотя готовить, к слову, ты никогда не умела) и, со счастливой улыбкой, чмокала его в щеку перед работой. В каждом твоем дне сквозила такая ужасная, удушающая обыденность, что твоя потребность в эмоциях снова и снова приводила тебя ко мне. Мы перестали обсуждать, что между нами происходит, через месяц после первого поцелуя, ведь ни тебе, ни мне эти разговоры не приносили никакого удовольствия. Наши отношения застопорились где-то на этапе «Давай, лучше помолчим сегодня, а завтра со всем разберемся?», но почему-то это «завтра» не наступало месяцами. Мы так и продолжали падать губами на губы друг друга, прячась от всего мира в этом извращенном недопоцелуе. Мы даже не трахались ни разу за все это время. У меня не было ни единой причины звать тебя к себе, потому как видимого удовольствия от твоих визитов я не получал. Но тебе не было нужно приглашение. Ты просто приходила ко мне в кабинет на работе, приносила пересушенные оладьи, которые по неведомой причине утром не доел твой бойфренд, и садилась в кресло напротив. И, должно быть, здесь место для воспоминаний о горячих диалогах между нами в такие моменты, но этого не будет. Ведь их не было. Потому как ты всегда молчала, общаясь со мной только лишь взглядами. Твоим излюбленным методом выведения меня из состояния спокойствия было молчание. И даже сейчас, спустя столько месяцев от начала нашего близкого взаимодействия, я все еще не понимаю, почему ты не могла просто завести диалог первой. Твое удивительное умение говорить со мной глазами добавляло нереальных ощущений и эмоций во все, что происходило между нами. Я до сих пор помню, как на следующий день после нашего первого поцелуя, ты, закинув ногу на ногу, почти трахнула меня глазами на заседании суда. При полном зале. С невинной улыбкой на губах. Ты вещала что-то о важности правильного подхода к подсудимому и почти все время внимательно смотрела на судью, но в те секунды, когда твой взгляд падал на меня, возбуждение тупой болью расходилось по всему моему телу. Я не знаю, что было причиной этому, но твое сраное влияние на меня заставляло меня желать двух вещей: трахнуть тебя при всех на столе так, чтобы каждый в этом зале захотел передернуть, или разбить свою голову о стену в попытке вытащить тебя из моих мозгов. Это было похоже на помутнение, на какой-то очень грязный вымысел, на самую тупую шутку судьбы. Осознание того, насколько сильно ты засела у меня в мыслях, того, что я до скрипа в зубах хотел тебя каждую секунду своего существования, было чем-то сюрреалистичным. Неправильным. Каким угодно, но только не нормальным. И я пытался подавить в себе это, пытался вдолбить в свою голову, что так не должно быть, что ты должна засыпать в объятиях своего парня, а я в тяжелом одиночестве дома. Я был так близок к тому, чтобы отказаться от тебя, забыть обо всем и начать с нуля, но все пошло не так, как должно было. Потому что одним мартовским утром я проснулся на твоих коленях. Я как полудурок смотрел на то, как потрясающе оголил полоску живота слегка поднявшийся на твоем теле топ, как идеально моя ладонь обхватила женскую ляжку, как нежно тонкие пальчики сминали смятую серую простыню. Мерлин, ты выглядела так органично во всей этой утренней обстановке, что на несколько минут я даже забыл о количестве проблем, которое последует за всем этим. И я позволил себе уснуть. Еще несколько лет минут насладиться тем, чего не испытывал так давно. Это было так волшебно — просыпаться с кем-то не после грязного перепиха на пьяную голову. Открывать глаза и даже без секса быть удовлетворенным и выспавшимся. Но, подорвавшись в панике от резкого звука хлопнувшей двери, я обнаружил, что кровать пуста. Прошло полчаса с моего прошлого пробуждения. Ты укрыла меня одеялом, уходя.

***

Когда я спросил тебя о том, что в целом между нами происходит, ты ответила прямо и лаконично: — Я люблю своего парня. Менять ничего не буду. Извини. И клянусь, в этот момент что-то внутри меня сломалось. Это была не та конченая боль, которую описывают в отвратительных бабских романах про любовь, нет, это было подобно разрушению каких-то эфемерных надежд, выстроенных в моей голове против моей же воли. Мне было до ужаса обидно, потому как я искренне не понимал, что может удерживать тебя рядом с человеком, столь сильно не понимающим тебя. Все ваше взаимодействие (я опирался только на твои рассказы и личное наблюдение) было притянутым за уши, все ваше понимание держалось на твоей выдержке, а все ваше подобие любви заканчивалось на якоре в виде затраченного на отношения времени. Вы были настолько разными людьми, он был так сильно далек от тебя, а ты все еще продолжала держаться за него. В то время как я мог бы дать тебе намного больше. На мой взгляд, наше взаимодействие всегда было про чувства. Ты была прекрасна в том, что со мной всегда была живой. Яркой, оглушающей смехом, уничтожающей яростью в глазах. Правильной. Такой, какой и должна быть женщина твоего уровня. Я давал тебе искру для проживания бессмысленных и пустых, лишенных эмоций, дней. Мне нравилось видеть, как ты разгоралась под влиянием моих слов самым ярким пламенем. Моя-чужая маленькая птичка, так сильно любящая пылать в эмоциях. Однако несмотря на всеобъемлющее безумие чувств, что рождались в наших диалогах, каждый вечер ты все равно возвращалась домой. Открывала двери и, я уверен, обнимала Рона и внимала с открытым ртом каждому слову твоего мужчины. Это было неправильно, нечестно по отношению ко мне, и, Мерлин свидетель, ни один нормальный мужчина не должен терпеть подобные жизненные подгоны судьбы. Но я терпел. Черт возьми, со временем я стал практически зависим от возможности ловить на себе твой тяжелый взгляд. Я не мог уже представить себе день, когда я не имел бы возможности пробежаться глазами по твоей ровной спине, чуть скрытой под легкими локонами волос. И когда я не встретил тебя на работе в один из понедельников, клянусь, я поверил в то, что ломка может быть спровоцирована всем чем угодно. В том числе, отсутствием маленькой женщины в поле зрения.

***

Чем больше проходило времени с нашего сближения, тем больше подробностей ваших с рыжим бойфрендом отношений открывались мне ежедневно. Я не мог сказать тогда, не понимаю и сейчас, хотел ли я быть настолько вовлеченным в вашу жизнь, в любом случае, выбора мне не предоставили. Ты приходила ко мне каждый день. Поначалу, первые пару раз, ты отстраненно рассказывала мне о новых приколах, которые выдавал Уизли. Смешно не было - было не по себе. Чуть позже ты начала рассказывать мне куда больше, чем просто о паре неудачных шуток своего мужчины. Градус искренности между нами возрос с первой упущенной тобой слезинкой в одной из историй. Ты говорила о том, как сложно быть заложницей интеллекта, который не принимает и не понимает твой партнер. И, клянусь, никогда в жизни до этого момента я не видел столько обиды и боли в глазах человека от непонимания ситуации. Ты никак не могла смириться с тем, что кто-то может не разделять твое стремление говорить обо всем на свете. Вернее, что Уизли не мог разделять это с тобой. Я говорил тебе о том, что нужно выйти. Не из-за меня, не из-за невозможности существовать в таком мире. Из-за сохранности твоей психики. Ведь, как по мне, нет ничего страшнее ощущения непонятой никем интеллектуальной активности. Эти ежедневные разговоры были твоей отдушиной, но моим ежедневным проклятием. В один из дней ты начала рыдать, как только закрыла за собой дверь моего кабинета. Мерлин свидетель, смотреть на то, как ты плачешь, сидя передо мной на коленях, было физически невыносимо. Я не понимал ни слова из тех, что лились из тебя непрерывным потоком. Кроме единственных двух: - Я устала. Молотком по последнему гвоздю в крышку гроба. Последним упавшим листом с веток клена. Заключительной точкой в самом несчастливом эпилоге. Я знал, что когда ты успокоишься и выйдешь из кабинета, к Уизли ты не вернешься. Знал, потому что уже видел, как рвется последняя удерживающая человека нитка. Знал, потому что когда-то пережил такую же эмоцию. Знал, но ошибся. Через два дня в Пророке написали, что ты выходишь за него замуж.

***

- Уходи, Грейнджер, тебе здесь не рады. И я, даже сидя к тебе спиной, знал, что ты недовольно нахмурила брови. - Ты не имеешь морального права выгонять меня, потому что я выхожу замуж. - Я имею полное моральное право не общаться с изменщицей-трусихой, которая считает своим долгом жить в личном аду. Я не мог позволить себе посмотреть на тебя в тот момент. Я знал, что как только я развернусь на кресле лицом к тебе, все мои последние сложенные кирпичи в сознании разлетятся по голове без возможности возврата. И, несмотря на то, что я признавал себя большим трусом, чем ты в своих решениях, это все еще было моим рациональным желанием спастись и защититься от боли. - Пожалуйста, Драко, давай поговорим. Это важно для нас обоих, - и в тот момент твой голос слегка надломился, пустив трещину и в моей выстроенной защите в голове. - Пожалуйста. Я прошу тебя, посмотри на меня. - Уходи, Грейнджер, - цепляясь ногтями за ручки кресла, - уходи и не заставляй меня угрожать тебе и ставить тебя перед выбором. Хотя, впрочем, ты свой выбор сделала. Для «нас обоих», как выразилась ты, нет и не было ничего важного. Ты четко разграничила себя и меня с самого начала. Нас не было. И это был только твой выбор. Такой же идиотский, как и остаться с Уизли молчать дома до конца твоих дней, потому что он бы так и не захотел бы услышать тебя со временем. Пожалуйста, сделай одолжение: если выбрала быть пленницей собственных мозгов, не затягивай меня в свою же тюрьму. Повторять не пришлось. Ты ушла и не закрыла за собой дверь. Случайно или намеренно - это уже не имело смысла. Сквозняк все равно успел поцеловать мои щеки, напоминая, насколько приятнее на них ощущались твои губы.

***

Жить без тебя было сродни опустошенному, разграбленному склепу вымершего рода волшебников - магия еще ощущалась отголосками легких линий вокруг, но различить их истоки и пропустить между пальцами уже не представлялось возможным. Да, ты все еще была в каждом дне. Ходила с убранными волосами (так, как любил Уизли), носила юбки чуть ниже колена (так, как желал Уизли), вежливо жала руку знакомым, вместо объятий (так, как требовал Уизли). Существовала (так же, как и я). Однако не было того прежнего ощущения наполненности, к которому я привык. Все сквозило опустошенностью и беспросветным отчаянием. Иногда мне везло поймать на себе твой взгляд, но зрительного контакта никогда не случалось - ты уводила глаза прежде, чем я успевал перехватить крупицу твоего внимания. Теперь ты вечно пряталась за беглостью взгляда, не давая ни мне, ни кому-либо другому насладиться спектром эмоций, горящих в тебе. Это было удивительно и необъяснимо для общества. Раньше пылающая - сломленная теперь. Рита Скиттер была готова заплатить любому, кто передаст сведения о неизвестной болезни, столь быстро погасившей Героиню Войны. Пророк очень скоро от новости о помолвке перешел на статьи о несчастной и исхудалой Гермионе Грейнджер, нервно перебирающей шов мантии в атриуме Министерства. Люди шептались у тебя за спиной о том, что, вероятно, тебя прокляли фанатки Уизли. Я же знал, что ты пожираешь саму себя в своей голове. Каждый день я наблюдал, как все сильнее и сильнее обтягивает тонкая кожа косточку девичьего запястья, как ярче отдают синим круги под глазами, как медленно, но верно, угасает блеск кудрявых волос. Ты угасала, едва успев зажечься после войны. А я все отчетливее понимал, что аромат безысходности вокруг тебя собирался тяжелыми клубами, не давая возможности вздохнуть. Моя маленькая птичка умирала в клетке, выстроенной ей же самой.

***

Я знал, что опускаться до манипуляций будет неправильно ни в одной из вселенных, однако в моменте я понял, что другого выхода эти самые вселенные мне не предоставили. Первое письмо тебе было вежливым и содержало в себе просьбу о встрече ради твоего же ментального блага и условие о том, что, в случае отказа, я начну отправлять Уизли письма с намеками. На него ты не ответила. Было тяжело, но, вопреки укорам совести, я решил остаться человеком слова и выполнить свой же ультиматум. Второе письмо было для Уизли. Я не назвался и остался анонимным отправителем. На листке было нацарапано только: «Предложи Грейнджер разобраться в запахе ее амортенции. Думаю, результат будет занимательным». Конечно, я был не уверен в том, что зелье для Гермионы будет пахнуть мной, однако я точно знал, что ноток Рона там не будет. Я трижды проклял себя за то, что не оставил возможности для ответа - обратного адреса в письме попросту не предполагалось. Проклял, потому что знал, что ответить Уизли точно захотелось бы. По отсутствию твоей гневной кричалки я пришел к выводу, что скорее всего Уизли не реализовал мое предложение, либо сделал это так аккуратно, что ты не ощутила подвоха. Поэтому я написал для тебя: «Так чем же пахнет твоя амортенция?». Вместо ответа через пару часов вспыхнул камин, заявив о присутствии нежданного гостя. Ты стояла в моей гостиной, впервые за несколько недель сгорающая от эмоций. А я не мог оторвать взгляд от тебя. От птички, вырвавшейся на мгновение в яростный, обезумевший мир. - Что с тобой не так? - и в ту же секунду тощая, иссохшаяся ладошка совсем слабо толкнула меня в грудь. - А с тобой? Я почти не поверил в то, что тепло от твоих пальцев все еще грело меня, потому как после удара руку ты не убрала. - Мы так и будем разговаривать вопросами? Если да, то я, пожалуй, продолжу. Зачем и что ты писал Рону? - Отвечу после того, как ты соизволишь ответить мне. Амортенция. Какая она? И вот оно. Прекрасное чувство наполненности от следующего всплеска твоего гнева окатило меня даже через расстояние между нами. Я вдруг увидел, как глубокие морщины в уголках глаз исказили твое исхудалое лицо, как нервно дернулась верхняя губа выпуская поток накопленной несдержанности. - Ты не в себе! У тебя нереальные проблемы с головой, Малфой! Боже, я ведь до последнего надеялась, что ты не сможешь опуститься до такой мерзости, - слова обиженной язвительности выливались из твоего рта, все больше и больше втягивая меня в пучину эмоционального экстаза. - Если бы я успел тебя трахнуть, клянусь, я бы написал ему, какие трусы ты надела для меня. Написал и ждал бы, пока он перероет все твои шкафчики с нижним бельем в поисках тех самых. А он бы так и поступил, потому что хрена с два Уизли тебе доверяет. Если бы я успел тебя трахнуть до того, как ты, поджав хвост, убежала от меня в слезах домой, я бы непременно написал ему, где у тебя родинки под одеждой. Я бы запомнил каждую из них и рассказал бы ему. Хотя, наверное, - я все же не смог сдержать легкую улыбку, смотря на красные пятна стыда в перемешку с яростью на твоей шее, - если бы я тебя трахнул, ты бы точно не убежала. Ведь, вместо того, чтобы не слушать тебя, как это делал он, я бы надрачивал твои мозги ежесекундно, пока ты не сказала бы, что твой интеллект удовлетворен. - Чего ты от меня хочешь? Ты просил определиться, я определилась. Какая тебе разница, что было бы, если бы мы переспали? Я отошел от тебя на несколько шагов и упал в кресло напротив, потому как ноги больше не держали меня. Я будто бы отдал всего себя, одновременно представляя и говоря тебе все эти отвратительные вещи про наш с тобой так-и-не-случившийся-секс. Мой взгляд снова мазнул по обтянутому кожей костлявому телу, и внезапно я ощутил невероятную неудовлетворенность ситуацией. - Когда ты в последний раз нормально ела? - Что? - Когда ты в последний раз нормально ела? Твой рот приоткрылся в немом неверении, на долю секунды не справившись с сопоставлением мыслей и их воспроизведением в слова. - Я ем, - и, будто признавая свою ложь, отрицательно качнула головой. - Сколько раз в день ты ешь? - Достаточно. Ты мой отец? Или в чем твоя проблема, к чему допрос? Не хочешь продолжать диалог? - Во сколько ты ложишься спать? - намеренно избегая последних твоих слов, я продолжил нашу игру в общение вопросами. Однако ты решила не отвечать. Вдруг воздух в гостиной стал намного легче, потому как ты устало села возле моих колен на пол, прислонившись к ним спиной. Я, будто в замедленной съемке, видел, как твоя голова откинулась на мои ноги, а плечи заметно расслабились. Я ощутил, что диалог о твоем здоровье умер так же быстро, как и родился. Ты сдалась, даже не начав войну. Мы молчали совсем недолго, пока ты внезапно не заговорила. - Елками, морозом и красным деревом твоего стола в министерстве. Амортенция пахнет для меня так, - ты медленно прикрыла глаза и вымученно улыбнулась, - последние полгода ее запах живет у меня в голове. А твоя? По коже пробежали мурашки, неприятно мазнув затылок непрошеной волной. - Пергаментом, кофе и твоими сушеными оладьями. Я позволил себе всего на секунду прикоснуться к твоим волосам, но, когда опомнился и начал убирать руку, почувствовал, как ты обхватила мой большой палец своими, удерживая на месте. Сил в твоей хватке все так же не было, поэтому совсем скоро ты тяжело разжала кулак и отпустила меня. Тяжелая, вязкая злоба на твою халатность к самой себе размашисто лизнула мне затылок. - Завтра обедаем. Ты выглядишь нездоровой. - Зануда, - я увидел, как медленно уголок твоего рта тронула улыбка, и ты наконец открыла глаза. - Что будем делать дальше? - Удовлетворять наши мозги вместе? Наши взгляды наконец встретились, и я вдруг отчетливо понял, что это не в последний раз. Больше не было нужды специально задерживать зрительный контакт. Они встретились, потому что им суждено было смотреть друг на друга как минимум половину вечности в этой вселенной. - Удовлетворять наши мозги вместе.