Молочные зубы

Пару дней назад я вернулся в дом, в котором вырос. В последнее время моя жизнь стала чуть более стрессовой, чем обычно. Работа усложнилась после того, как сменилось начальство, а сессия буквально выбивала из меня последние силы. Пусть и приходилось тяжеловато, но меня всё вполне устраивало. Пока вдруг мне не пожаловался сосед по комнате. Рассказал, что я в минуты короткого сна якобы хожу по ночам на кухню и балкон, и оттуда он почти каждую ночь слышит странный шум и нечеловеческие крики. Где мои зубки? — повторял я ночь за ночью, пугая соседей. А утром просыпался с синяками на ногах и рассечёнными костяшками пальцев. Врачи лишь разводили руками, поголовно предлагая вспомнить детские травмы или болезни, о которых я совсем забыл после смерти матери. Дом, который хранил тайны моего прошлого, находился в полутысячи километров от ближайшего города. Отец был охотником в третьем поколении, что позволило его семье прожить там долгое время. Именно туда я и направился в надежде понять, что со мной происходит. Честно говоря, причину, по которой пришлось сменить место жительства, я не помню. Все мои воспоминания о детстве были размытыми, смутными, лишь одна сцена ярко стояла перед глазами каждый раз, когда я пытался хоть что-то вспомнить. Всё, что я мог достать из недр своего подсознания — больничные серо-голубые стены и характерный запах спирта, перемешанного с йодом. Мама всегда говорила, что я был болеющим ребенком, но чем именно я болел — умалчивала. Только с нервной улыбкой и пустым взглядом повторяла: «Впечатлительное дитя.» В небольшом двухэтажном доме за городом всё казалось как будто умершим, но всё же, на удивление, родным. Даже воздух был пропитан сладковатым ароматом булочек, которые пекла мне бабушка, несмотря на то, что комнаты пахли одинаково — пылью и затхлой плесенью. Я поднялся на второй этаж, попутно вспоминая, как, будучи ребёнком, проклинал эти донельзя скрипучие ступени, среди ночи спускаясь тихо, лишь бы не разбудить родителей, и вдруг остановился. Там, за дверью, была моя детская комната, в которой я провёл тринадцать долгих лет. Волнение охватило меня, холодком оседая на уровень желудка. Я поднял чуть трясущуюся от неизвестных переживаний руку и мягко надавил на ручку. Дверь с щелчком поддалась и впустила меня в мои прошлые владения. Детская комната была намного «мертвее» остальных. Если на кухне или в гостиной было просто пыльно, то в детской всё было стерильно и до ужаса чисто. Небольшая кровать, шкаф, письменный стол, совсем маленький, стоящий на потёртых ножках прямо под окном — вся мебель была завешана плотной, уже мутной от времени плёнкой. Лишь изящный деревянный стул, некогда стоявший у письменного стола, был опрокинут. На самом столе стояли большие коробки из-под кухонной утвари, наполненные доверху чем-то странным. Я сделал несколько шагов, оставляя большие следы на запылившемся полу, и вот я уже стоял в углу комнаты, разглядывая содержимое коробок, но не решаясь запустить в него ладони. Там тихо и безнадёжно покоились мои детские игрушки, книги, какие-то бумаги. Я начал медленно вытаскивать по одной вещице, оглядывая каждую со всех сторон и раскладывая их на деревянной поверхности стола. Вот мой маленький плюшевый крольчонок с разными по размеру глазами-пуговками, без которого я не мог уснуть, вот — моя любимая детская книга, оригинальная сказка про девочку Рапунцель (и как родители могли позволить мне читать такое?), а это… Погодите, а что это? Я поднял ровный прямоугольник бумаги, разглядывая под дневным светом затёртые временем надписи. Это была справка из городской больницы. Диагноз, который я увидел, заставил меня озадаченно хлопнуть глазами. «Детский сомнамбулизм». Сом-нам-бу… Знакомое слово всколыхнулось в памяти. Я достал телефон в надежде найти интересующую болезнь, но сети в этом месте не было. Рассеянно переведя взгляд на коробку, я заметил ещё кое-что. Особо привлекала внимание маленькая белая шкатулка со съёмной крышкой, по форме напоминающая зуб. Отложив листок, я взял в руки шкатулочку и потряс. Внутри что-то тихо постукивало. Полный энтузиазма, я открыл коробочку, надеясь увидеть что-то диковинное, однако каково было моё разочарование, когда я увидел там свои молочные зубки. Я вспомнил, как однажды мама рассказала мне, что существует Зубная фея, которая меняет зубы детей на золотые монетки. Тогда я мечтал, чтобы у меня начали выпадать зубы, надеясь стать богатым в свои восемь лет. Конечно, спустя пару лет заговор, в котором участвовал мой отец, подкладывая ночами монетки под подушку, раскрылся, но то детское воодушевление, которым я тогда переполнялся, не могло оставить мою память в покое. Я опустил взгляд, рассматривая зубы. В голове всплыло странное, неприятное воспоминание.  — Мамуль, когда у меня выпадут зубы? Я хочу стать очень богатым! — Зачем тебе становиться богатым? — мама рассмеялась, подкладывая под подушку маленькую беленькую коробочку. — Я хочу, чтобы ты больше никогда не плакала. Когда я стану богатым, я смогу купить тебе что угодно! И тогда ты будешь улыбаться. Мама грустно улыбнулась. В уголках глаз проступили тоненькие морщинки. — Сынок, — начала она, тяжело вздохнув. — Для меня главное, чтобы ты чувствовал себя хорошо… — А что, если зубы не выпадают? — я не унимался, казалось, совсем игнорировал слова матери. — Ну… Если зуб долго не выпадает, его вырывают. Обычно это делают врачи специальными инструментами. — А на что похожи эти инструменты? Они как папины? Мама вновь рассмеялась. — Да. Почти как папины. Зубки были одинаковыми, за исключением одного, того, на котором стояла цветная сине-зелёная пломба. Воспоминания, которые я так долго не мог найти в своей голове, теперь роились там, вызывая смесь радости и ужаса. Я закрыл коробочку, сжав её в дрожащих руках. Солнце клонилось к горизонту. Я сделал круг по территории дома и, к своему удивлению, нашёл папины инструменты в сарае. Ящик покрылся толстым слоем уличной пыли за то время, пока стоял здесь. Замок немного проржавел, но открывался с тем же лёгким щелчком, как и девять лет назад. Внутри был скудный набор отвёрток, несколько гаечных ключей, молоток и пара одинаковых блестящих плоскогубцев. В голове всплыл громкий мамин плач. Я зажмурился, пытаясь вспомнить, что же его спровоцировало, но мозг вдруг отозвался головной болью, отходящей к скулам. Я вспомнил лишь вкус металла на языке и дрожащие, холодные пальцы матери, которая со слезами на глазах сжимала мои маленькие, коричневые от запёкшейся крови, ладошки. Я тряхнул головой, но боль не прошла. Пора возвращаться в дом. Инструменты решил прихватить с собой. В доме было достаточно вещей, которые нужно привести в порядок. Переночевать я решил в спальне родителей — самом, как мне казалось, обжитом уголке. Там было намного больше пыли, чем в детской, однако спать было приятнее. Тревожное внимание привлекало лишь огромное, в резной бронзовой рамке зеркало прямо перед кроватью. Спалось мне плохо. Я вспомнил жуткие легенды, которые рассказывали в городе про наш дом. Призраки, проклятья, ведьминское кладбище под фундаментом… Истории порой доходили до абсурда, некоторые верили, что семья отца на протяжении нескольких лет поедала человеческое мясо. Какие-то тайны наш дом и правда хранил, но какие — я никак не мог вспомнить. Мне помнится лишь притворная улыбка матери и тихое «Не стоит» отца, каждый раз, когда меня спрашивали, как я себя чувствую. Ворочаясь, я никак не мог выбрать удобное положение, чтобы забыться сладким сном. Интересно, причиной тому были детские воспоминания или всё же мешало зеркало?.. Я вспомнил тихие ночные всхлипы, отцовское «Прости, дорогая…» и много, очень много ушибов, порезов, ссадин, которые удивительным образом появлялись на утро. Я невольно провёл пальцами по старому рубцу на ладони, на складке между большим и указательным пальцем. Глаза были закрыты, но я так часто разглядывал заживший много лет назад порез, что мог бы его увидеть на том же месте даже если бы у меня не было руки... Мама на вопрос, откуда у меня этот шрам, каждый раз нервно отвечала: «Случайность…» Случайность? Но чья? Кто виной этой случайности? Когда я наконец смог погрузиться в тревожную дремоту, я оказался в своём детстве. Вот маленький я, с гипсом на правом предплечье, спускаюсь по скрипучим ступенькам, вижу заплаканное уставшее лицо мамы, наспех утирающей слёзы рукавом. Я плачу сам, обнимаю маму, кричу, что больше не буду делать себе больно, но в ответ слышу лишь «Это не твоя вина…» Беспокойный поверхностный сон не придавал живительных сил, он мучал меня, пока наконец не сменился другим. Именно тогда я почувствовал сильную ноющую боль, отдающую в скулу. Мне снилось, будто меня били по лицу, и с каждым ударом кости на лице ломались всё сильнее, уводя боль в череп. Мне снилось, что я запускаю пальцы в рот и с лёгкостью вынимаю из десны два детских зубика, один из них — с сине-зелёной пломбой. Я почувствовал боль. Адскую боль, от которой я и проснулся. Мурашки прошлись по коже, стоило мне подорваться с кровати. Холодный пот проступил крупными каплями, заставляя мое тело трястись от налипшей к телу футболки. Животный ужас, который преследовал меня во сне, переместился в реальность на своих когтистых лапах и замер в углу комнаты над самым потолком, дожидаясь, пока я дам слабину. Слёзы навернулись на глаза, и я, рвано задыхаясь, попытался успокоиться, чувствуя, как бешено колотится сердце. Боль, уже не такая острая, ещё отдавала в скулы и виски, мешая продолжить сон. Что-то было не так. Подсознание буквально кричало, что происходит что-то не то. Что сейчас на меня напрыгнет какое-то жуткое существо и разорвет мою плоть, наслаждаясь ужином. Нет, этого не происходило. Однако какая-то жуткая и непонятная смесь из страха, боли и гнева не оставляла меня в покое, вкрапляя едва заметные капельки пота на лбу и заставляя лезть на стену от прошибающей череп боли. Когда я наконец понял, что же не так, моё тело содрогнулось в панической судороге. Холодными как лёд пальцами я нащупал собственное лицо, такое ненастоящее и чужое в этот момент, кончиками касаясь покусанной в кровь губы. Вспотев от ужаса, я так и не решался проверить свои догадки, которые сумасшедшим торнадо кружились в голове, путаясь, но не становясь менее чёткими. Я был готов умереть на месте, чувствуя взмокшей спиной, как тонкая горячая полоса проходит от губы к подбородку, каплей задерживаясь на шее, пока… Пока мой взгляд не наткнулся на ту самую коробочку, мирно лежащую на тумбочке. На белой крышке отчётливо виднелись смазанные тёмно-бордовые следы. Ещё не до конца проснувшись, дрожащими пальцами я схватил вещицу и потряс. Она была чуть тяжелее, чем была до этого, но её содержимое всё так же постукивало внутри. Как она тут оказалась? Не соображая, я попытался вспомнить, когда я брал её с собой. Перед сном? Нет, вряд ли… Быть может, по привычке засунул в карман и забыл? Нет. Я точно помню, что оставил её на столе на кухне, и от осознания этого тело пробило крупной дрожью. Колеблясь, я вскрыл коробок, невольно испачкав одеяло и пальцы. Тошнота подступила к горлу, задержавшись неприятным комом.  — В вашем роду не было людей с наследственными заболеваниями нервной системы? — протянул холодный голос врача. За окном рано стемнело, свет горел лишь на кухне. Я сидел на ступеньке, прислушиваясь к тихим голосам. — Мой отец… — выдохнул папа. — У него передалось от его деда… Мама громко вслихпнула. — У вашего сына прогрессирует лунатизм. В тяжёлой форме. Я выпишу вам медикаменты, при должном лечении и отсутствии стрессов ребёнок забудет о проблеме вредить себе в состоянии сна. — А эти таблетки не опасны? — послышался дрогнувший голос мамы. — Уверяю вас… Меня вырвало. На светло-сером одеяле липкая лужища из желчи и крови казалась чем-то пугающим. Не веря тому, что я видел, я медленно повернул голову к тумбочке. На её поверхности в тех же самых тёмных пятнах лежали блестящие плоскогубцы. Я провёл языком по мягкой, кровоточащей десне, и обжигающие слёзы скатились по щекам, задерживаясь на подбородке. Сознание вопило о том, что же я натворил, но я всё ещё не мог поверить, едва сдерживая новый приступ рвоты и терпя усиливающуюся головную боль. В коробочке, которую я так боялся отпускать, в небольшой луже крови рядом с маленькими молочными лежало три коренных зуба.