Невеста шестиглазого бога

—⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆—

За 14 часов «до».

Убежище — домик Саяры…

—⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆—

      Мегуми проснулся от приступа внезапной тревоги.       Она схватила его за плечи и хорошенько встряхнула, вырвав из слабых объятий сна. Место, которое до этого казалось пропитанным солнечным светом, вдруг остыло. По коже пополз неприятный холодок. Мегуми уставился немигающим взглядом в потолок, покрытый предрассветными сумерками. Тени на нём складывались в причудливые узоры — то в ветви деревьев, то в костлявые пальцы, то в оскаленные пасти. Что-то было не так. Что-то было настолько не так, что мальчик, ещё до конца не проснувшийся, потянулся сложить руки для призыва гончих.       «Не надо. Они не помогут».       Чей-то голос зазвучал в голове тихо, но уверенно, как капля воды, падающая в одно и то же место снова и снова, пока камень не треснет. Мегуми попытался понять, его собственный это был или чужой, мужчине или женщине он принадлежал. Голос ускользал, не давая себя опознать. Словно тень, которую невозможно поймать.       Пришлось откинуть одеяло и встать на ноги. Неловко одёрнуть футболку с принтом какого-то огромного робота — тот застыл в неестественной позе, подняв руку для удара, но так и не нанёс его. А ещё прислушаться. Дом молчал. Мегуми попытался нащупать чужую проклятую энергию поблизости. Но её не было. К той, которой пропитаны стены этого странного дома, мальчик давно привык — она стала частью воздуха, частью дерева, частью сна. Но сейчас и она будто бы съёжилась, спряталась, замерла.       «Как зверь, который чует хищника, — подумал Мегуми. — И притворяется мёртвым, надеясь, что его не заметят».       Он с шелестом отодвинул створку и выглянул в коридор. Тихо. Как в морге у Иэири-сан. Он побывал там однажды. Знал, с чем сравнить. Коридор тянулся в обе стороны, упираясь в темноту. Луна светила в окна, выкладывая на полу бледные, прямоугольные пятна. Они лежали на деревянном настиле, как простыни. Такими накрывают тела перед тем, как вынести из дома. Для места, что дышало теплом и безопасностью, тишина была неправильная. Тревожная. Она давила на уши, на виски, на затылок.       «Надо воспользоваться магией, — подумал Мегуми. — Надо призвать псов». «Не надо. Они не помогут. Только усугубят».       «Усугубят что?» — мысленно спросил Мегуми у невидимого собеседника.       Точнее собеседницы. Сейчас Мегуми точно знал, что это была женщина. Или ему по какой-то непонятной причине хотелось так думать. Голос был похож на тот, что мальчик слышал в далёком детстве, когда оскалившуюся враждебную пасть окружающего мира ещё попросту не осознаёшь. Хотя находишься буквально в ней, над многочисленными рядами острых металлических зубов. Готовых перемолоть тебя в фарш из потрохов, костей и мышц.       «Сейчас я в такой же пасти, — понял Мегуми. — Просто ещё не упал».       Он попытался собраться с мыслями. Глаза слезились от неприятного и резкого пробуждения. В горле пересохло. Язык прилип к нёбу, не желая шевелиться. А кожа покрылась липкой плёнкой пота. Холодного, противного.       Мегуми не мог объяснить иррациональное чувство страха, которое уже понимало его тело, но не до конца осознавал он сам. Он попытался прибегнуть к рациональности, так много раз вытаскивавшей его из пучины детских кошмаров. Внешние факторы для беспокойства полностью отсутствовали, Годжо не оставил бы их с Цумики в небезопасном для пребывания двух детей месте, тем более, что та женщина, Куран Сакура, прислала сюда заклинательницу, одну из «своих людей» в чёрной сутане, молчаливую и явно сильную Аминай-сан. Это Мегуми определил по потокам исходящей от неё проклятой энергии.       Вот что было не так! Мегуми замер, понимая, мимо чего прошло его сонное сознание, на чём не остановилось, а надо было. Он не чувствовал проклятую энергию той заклинательницы Аминай-сан. Ощущение чего-то неправильного и опасного превратилось в предчувствие чего-то нехорошего: оно буквально вывалилось уродливым сгустком плоти из кровавой и скользкой утробы интуиции. Пальцы будто против воли хозяина сложили пёсью морду. И из тени на полу вырос огромный чёрный пёс. И тут же задрал лохматую острую морду, принюхиваясь. А потом зарычал. Глухо и зло. Расставил все четыре лапы как перед атакой. Чёрная шерсть на загривке поднялась дыбом. Взгляд жёлтых глаз устремился в пустоту коридора. И Мегуми из страха и раздражения на этот страх почти скомандовал гончей броситься на того, кто прятался в темноте.       — Разве тебе не говорили, дитя? — голос разлился по коридору, как масло по воде. — Гончие не помогут.       Мальчик нахмурился. Этот голос он слышал сразу после пробуждения. Пёс зарычал громче, утробнее. Из темноты вышла женщина. Лунный свет, лившейся из окон в коридоре, выхватил её рыжие, похожие на красное золото, волосы. На прекрасном лице играла тень, превращая его красоту в человеческую маску, за которой пряталось ужасное чудовище. Лунный свет переливался на тёмно-синей ткани кимоно. Оно разливалось как море, узор на нём напоминал тонущих в агонии живых существ. Руки, ноги, лица, искажённые криком. Всё это было выткано на ткани, сплетено из нитей, вплавлено в шёлк. Воображение Мегуми разыгралось не на шутку. Мальчик попытался взять себя в руки и встал в стойку, поудобнее. Рядом тут же появилась белая гончая. И завыла. Вой пронзил ночную тишину. Сердце Мегуми забилось быстрее. Почему-то казалось, что женщина перед ним способна вернуть его псов во тьму, из которой они пришли. Незнакомка похлопала в ладоши. Она была на кого-то похожа. Мозг Мегуми судорожно перебирал образы, чтобы хоть немного сделать незнакомого дьявола знакомым. С ним, как известно, справиться легче. Что-то похожее Мегуми испытывал только один раз. Обычно его инстинкты мага работали без подсказок интуиции.       Он не знал, почему эта женщина вызывает в нём первобытный страх, который вероятно первые люди испытывали перед острыми клыками и разрывающей небо грозой. Мегуми не знал, что именно его пугает. Может быть, то, как женщина улыбалась. Уголками губ, не открывая рта. Может быть, то, как её глаза светились в темноте, как светятся они у охотящейся кошки. Может быть, то, что его гончие, его верные гончие, явно не хотели с ней связываться. Мегуми чувствовал это вибрацией тела. Связью меж ними.       Гончие зарычали, оскалившись. Женщина похлопала в ладоши. Звук был сухим, коротким. Настоящая насмешка. Будто Мегуми призвал не грозных гончих, а щенков размером с болонку.       — Хорошие псы, — сказала она. — Жаль будет тебя их лишать.       Из тени за её спиной выросла фигура. Она вышла неслышно. И псы зарычали громче, залаяли. Но не кинулись. Тень исполинских размеров будто отделилась от стены, вытекла из темноты, как смола из трещины в дереве. Это было уродством. Огромное. Сгорбленное. Слишком высокое для человека, но сложенное неправильно. Кто-то сломал это существо и собрал заново, не заботясь о том, чтобы кости встали на свои места. Ящероподобная тварь сверкала в лунном свете серой чешуёй с влажным блеском. Она обтягивала длинные, неестественно тонкие конечности. Когти, впивающиеся в деревянный пол, оставляли глубокие царапины. Головы почти не было. Просто бугор на плечах, с двумя щелями для глаз и одной для рта. Как только существо вышло из тени, Мегуми почуял запах. Воздух стал тёплый, влажный, пахнущий гнилью.       А на руках у этого существа спала Цумики. Её голова безвольно свисала набок. Руки и ноги болтались, как у тряпичной куклы. Глаза закрыты. Грудь медленно поднималась и опускалась. Мегуми внутри облегчённо выдохнул. Сестра была жива. Но он и не справится ни с этой мёртвой-живой женщиной, ни с этим уродом, похожим на персонажа из старого фильма ужасов про инопланетян. Мегуми был слишком умён и уже умел оценивать силы. Хотя желание бездумно рвануть и вытащить сестру из лап существа болезненно вибрировало во всём теле. Он должен был защитить Цумики. Должен.       — Ублюдки, — вырвалось у Мегуми.       — Не ругайся, дитя. Твою драгоценную сестру не тронут, если пойдёшь со мной.       Голос женщины звучал мягко. Так мать, должно быть, уговаривает ребёнка съесть горькое лекарство. Мегуми что-то подобное помнил смутно. Поджал губы, нахмурился сильнее. Женщина приподняла брови в удивлении, а потом засмеялась. Псы зарычали.       — Ты так похож на одного человека. Меньше, чем нужно. Но больше, чем хотелось бы.       Мегуми не шевелился. Он думал, как лучше напасть на рыжеволосую стерву. Та перестала приятно улыбаться, сменила улыбку на оскал. И её лицо приобрело хищное выражение.       — Знаешь, Мегуми-чан, я не очень люблю современные сказки для детей. Раньше они показывали, что даже услышав зов о помощи в шторм, бежать спасать дураков сломя голову — смертельно глупое решение, какими бы благородными порывами маленький герой ни руководствовался и как бы прав он ни был. Учили не доверять привычному, веря, что знакомый дьявол не тронет и не окажется контрабандистом, который продаст наивного мальчика китайцам. Раньше сказки готовили ребёнка к суровой реальности, где мораль на стороне сильного, а благородство, доброта и все прочие положительные качества, воспеваемые в современных сказках, ничего не стоят без ума и осторожности.       Она чуть наклонила голову, и лунный свет скользнул по её щеке, превратив красоту в маску.       — А сейчас… сейчас детей кормят с ложечки трогательными историями о дружбе и командных усилиях, и что хорошее поведение всегда вознаграждается. Ужасное заблуждение. А какие сказки тебе мама читала в детстве? — женщина сделала наигранно растерянное лицо. — Ох, прости мне моё невежество. Я забыла — матери у тебя нет.       Мегуми едва не взорвался от гнева, едва не кинулся вперёд, дав команду псам разорвать незваных гостей. Откусить поганую улыбку с неестественно красивого лица. Но другой голос остановил его резко:       «Нет!»       Когти у шеи Цумики. Длинные, жёлто-грязные. Ядовитые, сразу догадался Мегуми. Существо зашипело довольно.       — Ты пойдёшь со мной. Или твоя сестра умрёт, — просто сказала женщина.       Она уже не улыбалась. Мегуми посмотрел на Цумики. На её безвольное тело. На закрытые глаза. После того, как папаша свинтил в неизвестном направлении, у Мегуми осталась только Цумики. Лишь она. Они заботились друг о друге, защищали. Цумики всегда была слишком мягкой по мнению Мегуми, но её доброе сердце не могло не пробиться сквозь его ершистость и коснуться уязвимости мальчишки. Её сила была в её любви к брату. А сам Мегуми пообещал защищать сестру.       — Если я пойду, ты отпустишь её? — спросил он.       Женщина вновь улыбнулась.       — Конечно, — сказала она. — Мне не нужна твоя сестра. Мне нужен ты.       Мегуми посмотрел на псов. Они посмотрели в ответ. Зелёные глаза в жёлтые глаза. Гончие завыли. А потом растворились в воздухе, как дым.       — Умный мальчик, — сказала сказала женщина. — Ты будешь моим доказательством.       — Доказательством чего? — бросил Мегуми.       — Того, что Годжо Сатору человечнее, чем кажется на первый взгляд. И это его проблема. И тьма поглотила дом.

—⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆—

За 9 часов «до».

«Дом опадающих листьев»…

—⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆—

      Внизу было темно. Темно, как во чреве. Как в склепе, куда тысячу лет не заглядывало солнце. Ступени, вырубленные в толще горы, уходили вниз неровными пролётами, точно позвонки исполинского скелета. Годжо спускался медленно. Каждый шаг отдавался в тишине глухим, давящим эхом. Будто гора проглатывала его заживо. Стены тоннеля покрывала слизь. Она стекала по камням медленными, жирными дорожками. Взгляд Сатору выхватывал из темноты то обломок кости, застрявший в трещине в стене, то сгусток шерсти, пропитанный чем-то тёмным и засохшим. Пахло здесь отвратительно. Годжо невольно сморщил нос.       Запах был здесь не главным. Плотной стеной ощущалась проклятая энергия, словно гниль одновременно разграбленных тысячелетних могил. С потолка капала вода. Капли падали в лужи с мерным, монотонным звуком, и каждый удар отзывался в груди Годжо неприятной тяжестью. При Паучихе Праматери пещеры выглядели лучше.       — Всегда знал, что у старика Эномото паршивые предпочтения, — проговорил под нос Годжо, — но не думал, что настолько.       Ему пришлось чуть напрячься, чтобы почувствовать пульсацию лисьего камня за огромным количеством проклятой энергии и хорошо поставленным барьером. Глаза мага были открыты. Светились в темноте флуоресцентными кругами.       Наверху, за толщей земли и камня, остался Рюу. Один против нескольких десятков последователей Эномото. Рюу был лучше во многом, если не во всём, что касалось ближнего боя. Годжо не сильно задержался на поверхности, но успел уловить, что его новоиспечённый тесть не зря считался одним из сильнейших заклинателей своего клана.       Двор перед заброшенной гостиницей «Дом опадающих листьев» превратился в поле боя.       Солнце висело низко за плотной пелёной облаков. Круглое, бледное, похожее на больной глаз. Свет падал на камни, делая их похожими на надгробия. Рюу двигался быстро, экономно, без единого лишнего взмаха, шага в сторону, поворота. Как вода, которая огибает камни. В каждой его руке было по серповидному клинку. Лезвия изгибались полумесяцами. Одно светлое, почти белое, отполированное до зеркального блеска. Другое тёмное, впитавшее в себя ночь, с чернью, которая переливалась багровыми прожилками, точно вены под тонкой кожей. Растущая и убывающая. Как жизнь. Как смерть.       Сектанты наступали сначала резво. Драться они умели. Первый бросился с мечом. Рюу ушёл в сторону. Клинок просвистел в сантиметре от его плеча, едва не срезав часть ворота. Рюу сделал короткий выпад светлым серпом. И из перерезанного горла брызнула кровь. Тело рухнуло на камни, забилось в конвульсиях, будто рыба, выброшенная на берег. За первым последовал второй. Третий. Четвёртый. На шестом или седьмом сектанты поняли, что их привычная стратегия нападения не сработает. Серпы резали воздух и плоть за доли секунды, не давая и шанса увернуться, слишком быстра была рука, направляющая их.       Пришлось нападать разом, стаей псов, учуявших кровь. Их оружие было разным: мечи, ножи, кастеты с шипами, цепи с грузилами на концах. Рюу уворачивался, танцевал, словно дракон под водой. Кружил между ними. Высокий, гибкий. Карающий бог, пришедший за душами грешников. Его серпы пели, встречаясь со сталью. Напивались кровью, встречаясь с человеческой плотью. Светлый серп пел высоким, чистым звуком, похожим на звон колокольчика. Тёмный же низким, вибрирующим, будто натянутая до предела струна. Клинки встречали клинки. Металл звенел о металл. Искры летели в стороны, падая на землю и тут же угасая. Оранжевые, красные, жёлтые, похожие на крошечные солнца, умирающие в один миг. Тёмный серп вошёл в живот нападающего справа, лезвие рванулось вверх. Рюу распорол плоть до грудины. Светлый впился в горло нападающего слева. Тело упало мгновенно.       На Рюу были люди, на Годжо — проклятые духи.       Тоннель расширялся. Стены расходились в стороны, потолок поднимался. Чем шире становилось пространство, тем больше он видел. И тем тяжелее было дышать. Стены покрывала уже не просто слизь. На них были символы. Красные, выведенные чем-то, что когда-то было живым. Кровь. Годжо понял сразу. Печати. Сотни печатей. Они пульсировали в такт чему-то глубоко под землёй. Сердце огромного зверя билось в недрах горы, медленно, тяжело, с паузами, в которых чувствовалась древняя, накопившаяся за века усталость.       — Фильм ужасов, — пробормотал он.       Голос прозвучал глухо. Стены съели звук, не дав ему разлететься. Годжо прошёл ещё несколько метров. И остановился снова. Впереди, в конце тоннеля, что-то шевелилось.       Огромное. Медленное. Оно занимало почти всё пространство. От пола до потолка, от стены до стены. Годжо сплюнул себе под ноги в порыве отвращения.       — Твою мать, — выдохнул он.       Это было нечто. Годжо видел много уродства. Проклятые духи бывали разными. От отвратительных до по-настоящему жутких. Годжо думал, что видел весь спектр уродств, сотворённых проклятой энергией. Но это существо было другим. Оно будто сшито из кусков. Как одеяло, которое безумный портной собирал из лоскутов, не заботясь ни о цвете, ни о форме, ни о том, будут ли эти лоскуты держаться вместе. Кто-то — или что-то — брал части разных тел и соединял их воедино, руководствуясь только одним извращённым принципом: чем больше, тем лучше.       Одна из множества рук, налепленных друг на друга, неестественно длинная, с тремя сгибами локтей. Кожа на ней была серая, как у утопленника, с синими прожилками вен, вздувшихся под поверхностью. Казалось, если её тронуть, она лопнет, выпустив наружу густую, чёрную жижу. Ноги разной длины. Огромное количество ног и рук, сплетённых в две толстых колонны, на которых стояло существо. Торс искорёженный, в язвах и струпьях, состоящий из множества конечностей. Под кожей что-то шевелилось, как черви в гнилом яблоке. Позвонки то вытягивались, то сжимались, то втягивались обратно в плоть, оставляя после себя влажные, сочащиеся сукровицей дыры. Голов было несколько. Маленькие. Уродливые. Рассыпанные по телу, как гроздья винограда. На плечах, на боках, даже на ногах. У каждой головы был свой рот, свой нос, свои уши. Но глаза были у всех.       Десятки глаз. Они покрывали кожу, раскрываясь в хаотичном порядке. Они смотрели с разных сторон. Жёлтые, зелёные, красные, мутно-белые, как у варёной рыбы. Некоторые плакали. Из них текла мутная жидкость, смешанная с кровью, и оставляла на теле существа влажные, блестящие дорожки. Существо дышало. Издавало отвратительные звуки, не то стоны, не то рыдания. Симфония страданий и агонии от невозможности умереть. Грудная клетка поднималась и опускалась с влажным, булькающим хрипом. Пахло гниющим мясом. Пахло смертью. Страшной и незавершённой.       Годжо почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Тяжёлая, солёная, неумолимая. Он сглотнул.       — Из скольких трупов ты сделан? — спросил Годжо стены пещеры, потому что знал — тварь не ответит.       Это существо создали с помощью проклятой энергии. Сшили из человеческих тел. Уродливая, страшная проклятая техника могла сотворить такое. Техника Эномото. Существо просто смотрело. Всеми глазами. Эксперимент Эномото. Вместилище для того, что не должно было родиться. Идеальная охранная система.       — Еда, — протянуло существо множеством разных голосов.       — «Приятного аппетита» ты от меня не дождешься. — Годжо потянулся, разминая шею. — Ладно. Поиграем.       Существо двинулось первым. Быстрее, чем можно было ожидать от такой туши. Рука — та, что с тремя локтями — метнулась вперёд, разрезая воздух. Годжо обнаружил, что конечность ещё когтистая. Когти вытянулись из уродливых пальцев мгновенно. Длинные, чёрные, с зазубринами, просвистели у самого лица Годжо. И уткнулись в плотную пустоту в районе грудины.       — Сюрприз, — усмехнулся Годжо.       Хотя внутри ему было не до смеха. Уж слишком извращённой была природа существа перед ним. И его сила была близка к особому уровню. Вторая рука, короткая, но массивная, похожая на кузнечный молот, ударила снизу. Годжо высоко подпрыгнул. И увидел стены чётче с высоты, покрытые печатями, увидел кости, вмурованные в камни: черепа, рёбра, позвонки, сложенные в причудливые узоры. Он увидел лица — десятки лиц — смотрящих на него из темноты. Мёртвые лица.       Насколько же Эномото болен. Насколько же он ненормален.       Годжо применил «Синий». Вспышка. Тварь швырнуло в стену. Камни треснули. Пыль поднялась столбом. Существо замерло. На секунду. Потом оно поднялось.       «Нельзя использовать «Фиолетовый», — подумал Годжо. — Обрушу тоннель.       Сам факт обрушения не был страшен для Сатору. Более того, с какой-то стороны даже выгодно. Но это серьёзно затруднит поиски части камня. И может зацепить Рюу. Ведь разрушительная сила способна была разрушить всю цепь тоннелей.       Годжо сжал пальцы. Пальцы дрожали. Не от страха от той тонкой, невидимой грани, за которой контроль превращается в хаос. Пространство перед существом исказилось. Воздух загустел. Камни оторвались от пола в тварь. Мелкие, крупные, острые, с рваными краями. Тварь втянуло. Кости громко захрустели. Несколько голов оторвались и улетели в темноту тоннеля. Глаза расширились. Рты открылись в беззвучном крике. И из них потекла чёрная, густая жижа, смешанная с ошмётками плоти.       Но оно не умерло. Из разорванных шей полезла новая плоть. Серая. Влажная. Пульсирующая. Она обвивала оставшиеся головы, создавая новые сочленения, новые суставы. Кожа натягивалась, лопалась, снова натягивалась.       Годжо не любил таких тварей. С ними приходилось потеть. Существо заревело сразу всеми ртами. Звук был мощным. Камни на стенах пошли трещинами. Тонкими, паутинообразными, расходящимися в разные стороны, как корни старого дерева. В голове у Годжо зазвенело.       Рука с тремя локтями метнулась к нему. Годжо схватил её и потянул на себя, вырывая из существа. Из культи сразу полезли другие конечности. Тварь метнулась, Годжо ударил ногой.       Ступня вошла в одну из голов. Череп хрустнул. Мягко, будто переспелый фрукт, который сдавили пальцами. Глаз вылетел и шлёпнулся на пол.       Годжо отряхнул ногу.       — Отвратительно.       Годжо отступил на шаг, выставил руку. И в тот же миг тварь рванула вперёд, пытаясь раздавить его своим телом, своей массой, своей ненавистью.       — «Красный», — бросил Годжо.       Вспышка была ослепительной. Красный луч прошил тело существа насквозь. От груди до спины, от спины до пола. Плоть рвалась с влажным, мокрым треском. Кости крошились в пыль. Кровь брызнула во все стороны, заливая стены, пол, потолок, смешиваясь со слизью и превращаясь в грязное, липкое месиво. Воздух наполнился запахом горелого мяса и озона.       Существо замерло. На секунду Годжо показалось, что всё кончено. Но потом тварь пошевелилась. Из пробитой груди вылезла человеческая нога. Она встала на пол и толкнула остатки тела вперёд. Позвонки хрустнули, перестраиваясь, как костяшки домино. Кожа натянулась, лопнула, из-под неё показалась новая, свежая, ещё не успевшая посереть, с бледно-розовыми прожилками и тонкими, как паутина, венами.       — Ты шутишь, — сказал Годжо.       Существо явно не шутило. Существо хотело Годжо сожрать. Сатору понял это. Оно воспроизводило само себя, поедая плоть и мёртвую, и живую. И так до бесконечности. Оно двинулось на мага. Годжо почуял смесь гнили и формалина. Сладковатую, приторную, от которой у обычных людей кружилась голова и подкашивались ноги. Из дыр в теле сочилась жидкость, похожая на гной. Она стекала по камням, оставляя после себя дымящиеся, шипящие следы, и растворяла слизь, превращая её в чёрные, вонючие лужи.       Тварь была очень сильной из-за своей живучести.       Годжо отступил на шаг. Улыбка прорезала его лицо неприятным оскалом.       — Ладно, — сказал он. — Сделаем по-другому.

—⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆—

За 9 часов «до».

Зал советов…

—⋆˖⁺‧₊☽◯☾₊‧⁺˖⋆—

      Слова Мины повисли в зале совета, точно капли чернил, упавшие в прозрачную воду. Они растекались медленно, неотвратимо, проникая в каждую щель, в каждый закостенелый ум, собравшийся за ширмами и столами из лакированного дерева.       Эномото больше не прикрывался веером. Его руки, унизанные старческими венами, лежали на столешнице неподвижно, как две мёртвые змеи. Лысина, ещё минуту назад блестевшая отполированным золотом, вдруг покрылась испариной. Маска доброжелательности, которую он носил десятилетиями, пошла трещинами. Не в одночасье. Нет, трещины эти зрели долго, питаемые страхом и алчностью, а теперь просто не могли больше скрывать то, что было под ними.       Зал совета пах надменностью и запрелой твердолобостью, страхом перемен. Мина ненавидела этот запах. Он всегда был здесь, въевшийся в полированное дерево, в шёлк дорогих кимоно, в выражения лиц. Но сегодня он смешался с чем-то ещё. С предвкушением. С надеждой. С ужасом и отвращением, которые они старательно прятали за надменными масками.       «Стервятники, — подумала Мина. — Они всегда так пахнут, когда чуют кровь».       Она стояла в центре зала. Одна, безоружная, в чёрном кимоно, не скрывавшем ни бледности, ни усталости. Волосы тяжело лежали на плечах, точно снег. Лисий камень под тканью мерцал. Мина чувствовала его горячую пульсацию на своей груди. Она медленно обвела взглядом зал.       — Позвольте рассказать вам сказку. О хитром лисе и глупых детях проклятой луны. Поскольку вы не приемлите верить в правду и замечать её, я заверну её в то, что вы больше всего любите — иллюзию.       — Наглая…       Кто-то попытался возмутить, но был прерван. Слишком важные вещи стояли на кону. Слишком опасные, чтобы их игнорировать. Тишина вдруг стала плотной.       — Сказку о том, как старый лис многие годы берёг за пазухой камень, чтобы убить одним ударом двух зайцев. О том, как он рассорил братьев, выжил невестку из дома, а её дочь хотел сделать своей послушной куклой.       Мина сделала паузу. Слова падали в тишину, как капли воды на раскалённый камень с шипением.       Мина чувствовала, как холодная ярость будит в ней смелость, придаёт сил. Как когда-то присутствие Сатору на таких сборищах. Но его здесь не было. Годжо был далеко, в другом месте, делал то, что должен был сделать. Но его Мина чувствовала и сейчас. Всегда чувствовала, как слепой чувствует солнце на лице, даже если не может его увидеть.       — Доказательства, — голос магов прервал тишину. — Где доказательства, Амацуки-сан?       Мина медленно обвела взглядом зал. Лица присутствующих здесь были похожи на потрескавшиеся маски. Когда-то красивые, теперь изъеденные временем и властью. И они боятся. Не только Мины в её нынешнем статусе жены Годжо Сатору и сосуда Лисьего камня одновременно. Но и того, что не увидели крысу прямо под носом. И насколько тот запустил свои грязные лапы в их рис и зерно, отравив, никто и представлять не желал. Сейчас Мина имела ту незримую власть перевернуть доску, чтобы все фигуры посыпались на пол. Навести хаос в их привычной картине мира. Хаос, которому они сами позволили случиться.       — Доказательства? — Мина наклонила голову, как любопытная кошка. — Разумеется, почтенные господа. Всё началось не с меня, а с обиженного на свою мать ублюдка, желающего устроить случку между потомком проклятой силы Солнца и сыновьями клана Амацуки. Только вот не того кандидата он выбрал.       Всё началось не с неё. Началось с Саяры. Мина закрыла глаза и увидела мать. Огненные волосы, янтарные глаза, тихую улыбку. Саяра стояла в саду поместья Амацуки и рассказывала о лунных циклах. И что Луна без Солнца сиять не сможет. Мать улыбалась. И в той улыбке было столько света, что, казалось, она могла растопить даже самую лютую зиму. Она думала о Рюу, о старшем брате своего мужа и отце младшей дочери. Она была его Солнцем, а он её Луной. Они любили друг друга. Саяра и Рюу. Мина знала. По-настоящему. До одури. До готовности сжечь мир. Но этот мир сжёг их.       Она открыла глаза. И посмотрела на Эномото. Он не дрогнул. Но лицо его скривилось.       — Вы надоумили моего деда взять в невестки Саяру. А когда она родила недостаточно сильного кандидата для вашего гнусного плана, подтолкнули влюбившегося в Саяру наследника Клана Амацуки. Но с Рюу вам было не справиться. Вы рассорили братьев, выжили Саяру из дома, настроив против неё моего деда. Вы сделали её изгнанницей. Решили, что без неё я стану вашей. Что я буду преемницей матери-настоятельницы. Послушной куклой в ваших руках. Конечно, маленькая девочка в чёрном кимоно, которую можно растить, как цветок в теплице. Которой можно внушить, что долг — это всё, что свобода — это иллюзия, что её место в храме, среди таких же отвергнутых миром, как она.       — Это ложь, — прошептал Эномото.       Тишина в зале была такой плотной, что даже его старческий шёпот прозвучал как удар гонга.       Мина стояла в центре зала, прямая, как лезвие меча.       — Вы можете не верить мне, — её голос был спокоен. — Но факт остаётся фактом. Мой дед вам помешал. Он сосватал меня за Годжо Сатору. И вы поняли, я ускользаю. Тогда было решено действовать иначе. Вы убеждали деда, что Годжо неподходящая партия. Что мне лучше вступить в орден. Что брак по расчёту — это ошибка. Вы надеялись, что Годжо сам откажется от меня. А когда поняли, что надежды нет, вы решили действовать радикально.       Мина смотрела прямо на Эномото. Прямо в его лисьи глаза, не отводя взгляда. Смотрела так, будто хотела выжечь в них дыру.       — Вы и Амацуки Сеиджи задумали сделать меня сосудом. До свадьбы. Но Сеиджи поторопился. Он хотел всё сделать сам. Ему была противна мысль, что я стану частью одного из Трёх великих кланов и формально буду стоять выше него. Провёл ритуал без вас.       Мина смутно помнила, как Амацуки Сеиджи разрезал ей грудь, пока девушка была в полусознательном состоянии. Мина почти не чувствовала боли от воспоминания. Только холодное, ледяное спокойствие.       — Ритуал пошёл не по плану. А вы, Эномото-сан, воспользовались этим. Вы повесили всё на Куран Сакуру.       — Вы рассказываете сказки, девочка моя, — голос Эномото прозвучал ровно, даже вежливо. Так разговаривают с ребёнком, которого собираются отправить спать. — Где доказательства?       Мина посмотрела на него. Эномото и не собирался ломаться. Он ещё надеялся, уповал на свою живучесть. Как червяк, которого разрезали пополам, а обе половинки продолжают шевелится.       — Вы можете не верить мне, — сказала Мина. — Но вы точно поверите ему.       Она подняла руку и сложила пальцы в мудру. Жест был плавным, но в нём чувствовалась сила, способная поднять мёртвого из могилы.       Двери открылись.       Сначала они услышали шаги. Медленные, тяжёлые, шаркающие. Глухой, монотонный, бесконечный. Кто-то из собравшихся мужчин втянул воздух резко, со свистом. Кто-то начал подниматься с места. Зашуршала одежда, заскрипели старые кости. Мина услышала, как судорожно подавился вздохом Тайра. Ему новый гость действительно был отцом, а не палачом.       Фигура в чёрном появилась в проёме. Она была высокой. Лицо скрывал глубокий капюшон, падающий на плечи тяжёлыми, бесформенными складками. Подол чёрного одеяния волочился по полу, оставляя за собой влажный, блестящий след. Когда фигура вошла в круг света, зал выдохнул. Выдохнул и замер. Под капюшоном было лицо Амацуки Сеиджи. Мёртвое лицо. Бледное, как пергамент, на котором тысячу лет никто ничего не писал. Глаза мутные, рыбьи, с бельмом, которое расползалось по радужке, как плесень по хлебу. Кожа серая, с синими прожилками вен, вздувшихся под поверхностью. Рот его открывался и закрывался.       — Вы… вы понимаете, что натворили, Амацуки-сан?! — вырвалось у одного из заклинателей. — Какое страшное преступление вы совершили?!       По залу пошёл шёпоток.       — Какое? — спросила Мина, не сдержав ядовитой улыбки. — Привела вам свидетеля, который ни за что не соврёт?       — Я… — подал голос мертвец. — Я расскажу.       Мина посмотрела на него. На того, кто никогда не любил её. Кто хотел избавиться от неё. Кто предал её в тот самый момент, когда должен был защищать. Сеиджи сейчас был её инструментом, как всю жизнь она была инструментом клана Амацуки. Этот человек не задумываясь был готов отдать её тело, как костюм на прокат, древнему злу. Теперь он для неё ни отец, ни дядя, ни брат родного отца. Он — труп. Просто труп, который говорит правду. Эта циничная мысль приносила странное, пусть и горькое облегчение. Она никогда никому не желала зла из своей семьи. Но времена меняются. Теперь её семья Сатору. И она будет эту семью защищать. А себя тем более.       — Кто надоумил тебя сделать дочь сосудом? — спросила Мина.       — Эномото-сан, — голос мертвеца был ровным, безжизненным. В нём не было ни эмоций, ни боли, ни раскаяния. Только факты. Только правда. — Он сказал… что так будет лучше. Что Годжо откажется. Что девчонка будет… принадлежать ордену. Что я получу власть. Что Великая мать восстанет.       — Вы желали воскрешения Триединой богини?       — Да.       — Кто убил тебя?       — Ритуал… — голос Сеиджи замер, будто он силился вспомнить что-то, что было спрятано глубоко в небытии. — Камень… проснулся. Не я. Не девчонка. Оно.       «Оно, — повторила про себя Мина. — Шики. Часть Триединой богини. Та, что чуть не забрала меня».       Она посмотрела на заклинателей. Не надо было сбрасывать со счетов то, что каждый из них повидал много, знал много. И если они выжили, столкнувшись лоб в лоб с проклятыми духами, значит, чего-то стояли. Но одно дело видеть порождения проклятой энергии. Другое — то, что с её помощью можно управлять человеком даже после смерти.       — Техника Четырёх проклятых лун позволяет говорить с мёртвыми. Вы все знаете это. Мертвец не может солгать. Спросите его о чём угодно — он ответит.       Заклинатели смотрели на неё. На Сеиджи. На Эномото.       Кто-то побледнел. Кто-то смотрел с презрением и злобой. Наобито Зенин, до этого молчавший, подался вперёд. Его змеиные глаза сверкнули в полумраке, как два драгоценных камня, в которых отражается свет пожара.       — Это правда? — спросил он у Эномото. — Ты заварил эту кашу?       Эномото молчал.       — Это ничего не доказывает, — голос заклинателя с левой стороны прозвучал надтреснуто. Морщинистое лицо напоминало сморщенное печёное яблоко. — Ты управляешь мертвецом. Можешь вложить в его уста всё, что захочешь.       — Он прав, — поддержал второй. — Мы не знаем, говорит он сам или ты за него.       Мина медленно выдохнула. Техникам проклятых лун почти две тысячи лет. А эти ублюдки делают вид, будто не знают их особенностей. Внутри Мины закипало. Гнев. Усталость. Усталость от того, что приходится доказывать очевидное. К тому же тем, кто не хочет этого видеть. Потому что страшно.       — Мертвецы не могут лгать, — сказала она спокойно. — Возможность лгать — привилегия живых. Смерть лишает их такой роскоши.       Она посмотрела на говоривших.       — Вы можете проверить. Спросите его о чём-нибудь, чего я не знаю. О чём-нибудь, что касается только вас. И посмотрите, сможет ли он ответить.       — Мне плевать на грязное бельё тру́сов. Я задал вопрос Эномото и хочу получить ответ, — голос Наобито Зенина прозвучал неожиданно громко.       — Мне бы тоже хотелось услышать версию Эномото-сана, — подал голос Годжо Джунсиро. — Правду ли говорит моя невестка.       — Эномото-сан, — это уже был Тайра.       Его трясло. И Мина вопреки ожиданиям ощутила кроху сочувствия к своему брату. Она не хотела причинять ему боль столь жестоким образом. Даже если между ними всегда была лишь ненависть, она помнила, как маленький Тайра загораживал собой её и мать перед Сеиджи. За что ему крупно влетало позже. Или сразу.       — Эномото-сан, — заклинатель в центре повернулся к настоятелю. — Что вы скажете в свою защиту?       Эномото закрыл веер. Медленно. Спокойно. Будто ничего не произошло. Звук был сухим, коротким. Он отдался от стен, от потолка, от полированного дерева столов и умер, не найдя выхода. Эномото поднялся с места. Не торопясь, с достоинством человека, привыкшего, что его слушают. Поправил рукав кимоно. Жест отточенный, едва ли не ритуальный, которым он пользовался сотни раз, чтобы выиграть секунду, собраться с мыслями, надеть маску.       — Я скажу, что эта девочка, — он кивнул в сторону Мины, и в этом кивке было что-то отеческое, снисходительное, даже заботливое, — очень талантливая лгунья.       Его голос был мягким, как шёлк, и таким же скользким.       — Она мастерски смешивает правду с вымыслом. Да, я советовал главе клана Амацуки взять в невестки Саяру. Да, я был против брака Мины с Годжо. Да, я хотел, чтобы она стала послушницей ордена, — он сделал паузу. — Но это не преступления. Это — политика.       Некоторые заклинатели закивали.       — Вы все делали то же самое. Каждый из вас хотя бы раз сватал своих детей, племянников, внуков. Каждый из вас хотя бы раз отдавал приказ, который кому-то причинял боль. — Эномото обвёл зал взглядом. — Разница лишь в том, что я не скрываю этого. А эта девочка скрывает.       — Что вы хотите сказать? — спросил заклинатель в центре.       — Я хочу сказать, что она сосуд. Носительница древнего зла, — голос Эномото стал твёрже. — И всё, что она говорит, направлено на одно — спасти свою шкуру. Она привела сюда мёртвого отца, которым управляет как марионеткой. Она обвиняет меня в том, чего не было. Она лжёт.       — Где доказательства, что она лжёт? — спросил кто-то.       — А где доказательства, что я виновен? — парировал Эномото. — Слова мертвеца? Или слова девчонки, которая уже однажды нарушила закон, став сосудом для проклятого артефакта? И нарушала до этого неоднократно, соблазнив своего жениха раньше времени и запудрив ему голову? Разве это поступок достойной женщины из знатного рода? Каждый её шаг всю её жизнь был пропитан завистью, ненавистью, злобой и бунтом против наших законов. Работающих законов.       Он посмотрел на Мину. В его взгляде было что-то новое. Не холодная расчётливость, не притворная доброжелательность, а ненависть, смешанная с торжеством.       — Вы все знаете, что Амацуки Мина — опасность в таком положении. Вы все знаете, что её нужно запечатать.       Тишина. Мина чувствовала, как камень под одеждой пульсирует в такт сердцу. Тяжело, горячо, требовательно.       — Вы меня не тронете, — сказала Мина твёрдо. — Я требую расследования и суда над настоятелем Эномото. Я требую, чтобы за все преступления против рода людского и против каждого заклинателя он понёс наказание, соизмеримое боли, страданиям, отнятыми и разрушенными этой старой змеёй, жаждущей лишь власти и разрушений.       — Выбор за вами, почтенные господа, — голос Эномото звучал ровно, хотя глаза полыхали адским пламенем. — Вы можете поверить мёртвому, которым управляет сосуд древнего зла. Или вы можете поверить мне, человеку, который всю жизнь служил магическому сообществу.       Он снова открыл веер.       — Я не тороплю вас. Думайте.       Мина смотрела на заклинателей. Они молчали. Она знала, что они думают. Они не верили ни ей, ни Эномото. Они верили только силе. И ждали, когда кто-то перетянет чашу весов. Это была уже следующая часть плана. Но Годжо опаздывал.       «Сатору, — подумала Мина. — Где же ты?»