Get you off my mind now

      Юнги тихо сидит и незаметно заламывает пальцы собственных рук, на которых красовалась пара массивных колец, придающих некую уверенность общему образу парня. Если бы ему года три назад сказали, что он будет вытворять такое, сидя на очередном однообразном, до ужаса не привлекающем интервью, то Мин, без всякого сомнения, искосил бы губы в кривой усмешке с едким смешком и — не нужно быть экстрасенсом или дешевой гадалкой в беднейшем Ахене* недалеко от центра — плюнул напоследок в лицо этого счастливчика; повезет — в обувь без чувства сожаления. Но это действительно происходит, и черт его знает, как долго будет продолжаться — хочется лишь в уютную квартиру с радостным тявканьем собаки и полноценной тишиной. Без этого. Без него.       — Думаю, мне стоит заранее извиниться, что подобные вопросы вы вновь услышите, — начинает третий или пятый — Мину уже изрядно похуй какой по счету — интервьюер, усевшись удобнее на предложенном стуле от компании. — Но это просто невероятно, о чем каждый хочет как можно больше узнать и услышать от вас подтверждение догадок или, наоборот — разоблачение «теорий».       Музыкант незаметно приподнимает уголок губ, поправляя выглаженный до идеального черный пиджак, и в который раз кивает молодому — судя по его слащавому лицу и взбудораженному голосу от встречи с столь «талантливым и гениальным Мин Юнги» — журналисту, проверяющему диктофон и бегло пробегающему по тексту в своем блокноте.       «Ему бы понравился», — насмешливо шипит внутренний голос, который бы брюнет с удовольствием заткнул к херам, лишь бы на несколько минут сладостно выдохнуть в облегчении и без дикого раздражения отвечать. Нет, Мин Юнги точно не кокнулся за свой долгий перерыв в музыкальной индустрии, но испытать давку уже успел — потуже узлом затянул на собственной шее с зудящими поцелуями вдоль ключицы и по бьющейся в бешенном ритме артерии; заклеймил чужими карамельными отпечатками с мягким хвойным и лавандовым ароматом, от которого голова живет отдельной жизнью хуже, чем от чистого виски; позволил почти оставить блядскую тату под кожей, выжигающую каждую клеточку остатков живого в парне от одного лаконичного, вызывающего скрежет зубов с томным выдохом и пассивную агрессию «Ким Тэхен».       «Исчезни к ебеням», — подавляет он себя или свое альтер эго, слыша фантомное цоканье от недовольства и вихрь мыслей, возникший от дьявольской версии — намного ужаснее того, что сейчас находится перед очередным гостем, желающим разузнать больше о предстоящем возращении.       Забудьте, Мин Юнги с ума сошел ещё несколько лет назад.       — О вас не было слышно чуть больше двух лет, — начинает по старой пластинке блондин, от чего музыкант теряет к нему любой возможный интерес, — и всего пару недель назад возникает, так скажем, неожиданный для всех вброс с необычным, совсем не свойственным для вашего стиля отрезком из предстоящей песни, как мы понимаем?       — Во-первых, хотелось бы уточнить, что если у меня не было никаких альбомов так долго, то это не значит, что я не работал. — Деликатно начинает Мин с равнодушным смехом, чтобы не было так неловко; чтобы показать, что все нормально, даже если ему осточертели эти типичные разговоры. Кроме того, это правда: Юнги серьезно занимался продюсированием других, не менее талантливых, как он, певцов или рэперов, где-то соглашаясь на совместную запись. Но не с ним, определенно. — Во-вторых, буду честен, должна была быть полноценная демо, чтобы раскрыть немного больше карт, припрятанных в рукаве, но данный альбом для меня стал намного важнее предыдущих, поэтому пришлось укоротить больше и дать то, что сейчас ажиотажно обсуждается в интернете.       — Получается, поклонникам и людям, которые только начинают познавать ваше творчество, стоит ожидать чего-то более глубокого, чем все ранее записанные треки о не менее сложных темах? Что вы вложили в этот альбом, Агуст, раз он обещает быть… запредельным, я бы сказал?       Агуст, конечно, какой Мин Юнги, если самого Мин Юнги существует минимум в этих реалиях. Продюсер больше не улыбается иронично на то, как его предпочитают называть, будто забывая — считая, что Мин Юнги звучит чересчур опорочивающее для образа того, кто несколько раз за историю Южной Кореи попал в топ лидеров чартов, как сольный артист с чувственными темами, высказанными в такой тяжкой манере, что когда-то и вправду довело языком до Гонконга, отключая любые тормоза. Мин Юнги стал лишь двойной тенью того, кем сейчас восхищается каждый второй или мечтает забраться на тот самый пьедестал, чтобы сбить, столкнуть в самую глубокую яму, выбираться из которой пришлось упорным трудом с подросткового возраста. Мин Юнги знает только одного человека, что действительно способен без чувства жалости или секундного размышления «может, не стоит? может, это ошибка? может, это не так?» сбросить, чтобы разбить в кровавое месиво. На те самые кусочки мягкой души, в которой не должно быть место для своего персонального рая в сумраке звездной ночи и прохладой неспокойного Сеула, а поутру — жгучего ада, выбраться из которого мешает лишь альтер эго. Ведь ему нравится наблюдать за этим; смеяться с тщетных попыток собственной свободы; кусать за загривок, урча от дивного аромата цитруса с мускусом и соленостью молочной кожи, на которой хочется оставить виноградных — идеальных где-то внутри — разводов. Ведь это — настоящий садизм, ради чего есть желание страдать периодически. Но этот один Ким Тэхен не пытается забрать его почести, тем более столкнуть оттуда, где он находится — на той самой вершине, — ранее молясь не утонуть в пучине блядски несправедливой жизни; этот один Ким Тэхен аккуратно и плавно водит длинными пальцами по выступающим позвонкам, когда Мин Юнги напивается до желания потерять рассудок с ебучим номером телефона, что продолжает раздражающе с последним «я скоро буду» оповещать и зудеть в подкорке мозга, в конечном итоге половину ночи прочищая желудок в хер пойми каком туалете. Но с этим одним Ким Тэхеном.       Мин Юнги тот ещё мазохист, на самом деле.       Потому что Агуст Ди — тот ещё похуист, не собираясь раскрывать то, что погребено глубоко внутри, на самом дне, в которое никто не решится окунуться, потому что разобьешься о резкие скалы, омываемые бурлящей кровью, созданные в дополнение ко всему этому «чертовски горячему с завязанными руками железной проволокой, чтобы стереть запястья от тугого металла, и стильно разорванной одеждой от многочисленных брендов» образу. Тому, что появилось сугубо от дерьмового прошлого с желанием доказать обратное, чтобы стать тем, о ком никогда не забудут, а судорожно продолжат оглашать в каких-то своеобразных кругах. Первое, на что надеется Агуст Ди, — андеграунд баттлы, в которых над ним периодически смеялись от столь юного рэпера без особого авторитета.       Агуст Ди сделал свое дело, а Мин Юнги подарил ему свое лицо в воплощение.       И нет, Мин Юнги и Агуст Ди — два разных образа.       — Каждый мой трек имеет нечто глубокое, но по-своему передающееся по первоначальному замыслу и концепции. В данный альбом я вложил себя глубже, чем мог раньше это сделать по ряду объективных причин, — Юнги слабо жестикулирует, чтобы перестать заламывать пальцы, и чешет за ухом, проводя по хрящу. Нервничает. Смущается. Он-то ему точно скажет что. — Я бы сказал: следующая моя концепция состоит сугубо на эмоциях и чувствах, которые поглощали меня все это время, пока ничего не создавалось именно для моих микстейпов или даже мини-альбомов. Идея была в реализации именно мини, потому что не хотелось раскрывать то, что смущало или вводило в состояние непонимания — я долго разбирался в своих ощущениях ради этого… того, что будет выпущено, — Мин закусывает на мгновение губу из-за внезапно всплывшего «ради чего ты это делаешь?», подавляя возможную усмешку от «это же вранье — для других… тех, кто ждал», — выпущено, чтобы понять себя и дать другим испытать мои ощущения. И именно скопившееся нечто внутри подарило альбому полноценный комплект с парой спрятанных треков и скитом.       И, конечно же, Ким Тэхен, вошедший совершенно случайным образом в создание иной музыки.       — Судя по описанию, то ожидается действительно нечто, — блондин завороженно слушает рэпера, на секунду пробегаясь по следующему тексту, — тогда вы не могли бы рассказать немного, что означают выпущенные вами строки из будущей песни? Многие, как вы заметили, склоняются к тому, что у вас за это время были отношения, которые, как нам известно, по контракту категорично запрещены, — Юнги с трудом подавляет усмешку на губах, приподнимая бровь в иллюзии «заинтересованности», — поэтому кому-то конкретному следующий хит будет посвящен? Или это какой-то созданный специально образ?       «Разбитым надеждам и жалким попыткам, но не моим», — хочет произнести Мин, но кончиком языка лишь увлажняет губы, вспоминая послевкусие карамели и чая с бергамотом, от которого его тошнит намного хуже, чем от влитых коктейлей в сомнительных барах — там, куда не вздумают сунуться журналисты или адекватные фанаты, но приедет один блядский Ким Тэхен с жалостью, негодованием — усталостью — во взгляде, помогая никчемному в такие моменты Мин Юнги и увозя подальше.       — Музыка может быть о чем угодно: необязательно иметь конкретную цель, чтобы передать задуманный смысл, хотя без этого и не обойтись совсем. Во многих своих треках я сдерживал более глубокую, самую душевную часть себя, чтобы она не вышла столь обнаженной — это как полностью раздеться на публике, оголив то, что раньше покрывалось ранами и не желало быть раскрытым, ведь оно ужасно, — брюнет слегка щурится с приподнятым уголком губ, потому что уверен: он точно смотрит — и плевать, что это произойдет через несколько дней, ведь не прямой эфир, — потому что иначе быть не может; Ким Тэхен смотрит все и, скорее всего, усмехается, так как знает: это о нем. — Я никогда не записывал подобное, ведь трактовка в любом случае интерпретировалась для каждого своя, даже если бы была четкая тема этого или иного трека. И, честно признаться, мне до сих пор сложно говорить о таком, но я стараюсь… пытаюсь показать иную сторону Агуста Ди, иногда смешивая его, потому что не бывает настолько крутых без грамма эмоций людей, что старательно не выдают себя под тонной прикрытия. Но о данном треке я только могу заявить, что да — частично здесь есть присутствие некого партнера, которому герой пытается доказать, что может уйти дальше от этих отношений. Сможет сделать лучше для двоих? Каждый образ для любой песни является полностью продуманным, чтобы не только передать идею, но и теперь мои чувства...       Я больше не собираюсь играть в эти игры, моя любовь,       Я такой один, меня не подделать, моя любовь,       Землетрясение, заставь трястись, моя любовь,       Большинство даже не понимает, моя любовь*.       Юнги искренне не помнит тот раз, когда в последний раз писал настолько искренне от себя, рассказывая ту часть жизнь, становящейся переломной для него до перемолотых косточек в порошок, которые никоим образом и ни при воздействии кого-либо (даже его) не удалось бы восстановить; такие моменты обычно хотят выкинуть из памяти навсегда, если отказываются от душевных разговоров с близкими друзьями или ебучим психологом, что промоет только по щелчку пальцев мозги, не оставляя ни одного живого места — каждый шов будет вскрыт, раскрывая глубокие раны, из которых обязательно будет течь едкая кровь вперемешку с грязью, потому что иначе уже невозможно. И Юнги клянется, что никогда бы не позволил себе такую большую роскошь — изведать свою историю при помощи тех эмоций и чувств, появляющихся исключительно во время концертов — все-таки не бесчувственная тварь — и встреч с людьми, восхищающимися тобой, но даже в этом порой бываешь не уверен, ведь «вы знаете только то, что я позволяю, но не вникаете глубже тогда, когда это нужно без моего разрешения» или «Агуст Ди не может быть Мин Юнги, несмотря на то что у них одно и то же лицо», или «каждый заявляет, что чувствует меня насквозь, но как можно прочувствовать человека насквозь, если у вас даже разные пути — сплошной лишь статус».       — Людям необязательно знать друг друга до внутренностей, чтобы понимать, — голубоволосый поправляет челку аккуратными пальцами без единой мозоли — Юнги немного завидно с его шершавой кожей от частой игры на разных инструментах — и улыбается уголками губ в сторону продюсера, не забывая отпить молочный чай с клубникой из своего стаканчика. Боже, ребенок. — А ещё необязательно разглядывать все досконально, чтобы решить для себя: это твой человек или нет.       Ким Тэхен совсем не является исключением для изрядных отговорок музыканта, старающегося не подпускать никого на расстояние вытянутой руки — дальше скелеты в шкафу, запертые на миллион замков с выкинутыми ключами, что отыскать не выйдет. Однако Мин Юнги знает, что они некогда парню с голубыми волосами — с ярким запахом голубики, отравляющей легкие; и какую-то часть души, но «чушь собачья, просто нужно наконец-то поспать» — совсем не нужны, потому что Ким Тэхен найдет способ создать новые ради этого момента; момента, когда он собственноручно вскроет все и достанет больше, чем все — вырвет с корнем само сердце, чтобы поставить себе на полку с трофеями, так как он не раз заикался о «будь моя воля, я бы давно тебя раскрыл, чтобы обличить перед всеми… дать рассмотреть каждую твою клеточку, у кого возникает такой же интерес, как у меня».       Юнги благополучно теряет «ведь так ты больше восхитишь и привлечешь» и навсегда забывает «а твое сердце было бы моей главной победой, которую я бы берег до конца своих дней». Это лишь иллюзия, не более.       И плевать, что в какой-то мере слова Тэхена являются правдой. Юнги все равно не собирался никогда ему об этом говорить, хоть приставь дуло пистолета к виску — предпочтет умереть заживо с равнодушным взглядом и едкой усмешкой на губах, потому что до нелепого смешно: Ким Тэхен будет держать тот самый пистолет, по версии его подсознания, и вылизывать, как какая-то послушная псина, шею, крепко сжимая вторую руку в районе шейного позвонка, дабы не смог сбежать. Агуст Ди ни за что не вздумает урваться из его хватки, а Мин Юнги и повадно не поведет плечом, склонив голову в противоположную сторону, чтобы позволить данным манипуляциям расширить зону до едва уловимого щелчка предохранителя и легкого спуска курка.       Где-то внутри он уже сотый сюжет придумал своей смерти с помощью этого парня, который лишь по-хозяйски забирается на его бедра, обтянутые облегающей джинсой, прижимается максимально близко и мешает работать в святой студии, которую никто раньше не смел так осквернить, сперва обнимая за шею своими постепенно пиздецки накаченными руками, так как «я жуть как не люблю упражнения на пресс, хен» тихое постанывание на ухо собьет с толку, а «тебе и не надо, потому что мне нравится твой плоский живот без рельефов больше» не заставит себя долго ждать, утопая где-то в изгибе ключицы с ароматом голубики от шелковой шевелюры.       Мин Юнги никогда не скажет, что где-то черствой частичкой себя любит этот ослепляющий голубой оттенок волос, напоминающий ему небо в солнечный день над морем, когда было чуть больше свободы и хотелось приходить ради отрезвляющего солоноватого воздуха, отравляющего не хуже, чем мягкие губы, напоминающие по вкусу персик, а с блеском — сочную вишню или спелую клубнику мэхян**. Он и не подумает о том, как они переливаются в свете прожекторов, пока эта экстраординарная личность будет своей большой ладонью с искусными фалангами пальцев рук вести по бедру вверх, кидая томный взгляд в камеру и протягивая низким бархатным голосом финальные ноты одной из пары десятков песен на собственном концерте. Нет, совершенно, Мин Юнги только отопьет из тамблера чистый виски в просторной, сделанной со вкусом (потому что он терпеть не может интерьер без неповторимых дизайнерских ламп или в меру мягкого матраса с воздушными подушками и белоснежным бельем, по цвету напоминающим его молочную кожу, как говорит Ким; или «я блядски люблю такое постельное, ведь от него такое же ощущение, как от тебя» со слезами от удовольствия и приглушенным стоном из-за укуса в лопатку) комнате, слишком по-домашнему расположившись на кресле с бордовой обвивкой и зависшим в воздухе большим пальцем на кнопке «отправить» с минутным «нужно завязывать с этим» в голове, но после только замеченным «прочитано» в KakaoTalk на его сообщение с адресом и номером комнаты.       Мин Юнги соврет, если скажет, что не помнит, как все начиналось — у него навсегда набиты эти восхищенные взгляды на веках; лишь закрой глаза — и снова окунешься на лет шесть назад, когда ничем не примечательный трейни Ким Тэхен удивленно рассматривал до нелепого рыжие — Мина наизнанку выворачивает, но непонятно от чего: от надоедливого «мальчика» или ядреного оттенка — волосы, исподтишка смотря за углом репетиционной комнаты, как хен разучивает со своей мини-группой танец; затаив дыхание, слушает проницательный и дикий временами рэп Мин Юнги, у которого раньше и мысли не возникало, что будет существовать Агуст Ди, влюбляющий в себя более миллиона, пока этот самый Мин Юнги тише воды ниже травы сидит в своей студии и создает нечто, отбивающее бешеный ритм в сердце солнечного Ким Тэхена с выцветшими прядями волос до молочного шоколада.       Мин Юнги помнит этот помешавшийся хвостик, у которого чуть ли слюни не оставляли дорожку за продюсером и возникали рвотные позывы от запаха крепкого кофе (совсем ребенок). Он особенно это помнит, когда выкуривает — как приевшийся ритуал, или «перестать отрицать, что это — ошибка, но не смириться с этим» — ментоловую Мальборо, стряхивая пепел в предлагаемую отелем хрустальную пепельницу с завитками, потому что жутко ненавидит беспорядок, и смотрит в сторону открытого настежь окна. Расслаблено хочет протянуть руку к легким шторам до пола, покачивающимся из-за порывов Сеульского ветра, что с удовольствием проникает в просторную комнату и обдаёт прохладой некогда до невозможного градуса разгоряченные тела; косо следит за тем, как вальяжно располагается у изголовья кровати голубоволосый с укусами на медовом плече и тазобедренной косточке, скрывающейся под тонкой белоснежной простыней, пропитанной убийственным сочетанием запахов, от которых у Юнги болит голова в тысячи раз хуже, чем от влитых литров алкоголя.       А ещё Мин Юнги знает, что этот дьявол во плоти сейчас испепеляет его собственным черным омутом, пару часов назад приятно обволакивающим лазурью моря, мечтая вернуться в лето и приятно греть ноги в песке. Ему не нужно быть всевидящим, чтобы чувствовать на себе жар в районе солнечного плетения, медленно поднимающегося до корней волос, потому что только Ви способен вызывать такую бурю эмоций, развращая всем своим нутром; только Ви бывает в постели Мин Юнги, ведь по-другому невозможно — брюнет чувствует всеми фибрами, что спит с ним Ви, а говорит — чаще Ким Тэхен. И, если честно, он не знает, почему выходит именно так, задумываясь об этом только в пятнадцатиминутное молчание, когда сидит на том же кресле, медленно выкуривая единственное, что держит его в реальности, и отпивая виски, пока Ви прожигает в нем дыру, пытаясь вырвать сердце ради зверского удовольствия.       — Я ненавижу твои сигареты, — басит Ви, зачесывая волосы назад и прикусывая истерзанную нижнюю в порыве страсти.       Агуст Ди искусно давит в себе ухмылку, а Мин Юнги бросает в его сторону первый взгляд, с легким нажимом туша сигарету о пепельницу на стеклянном столике.       («А я ненавижу тебя»).       «Но не вывожу ещё больше твой блядский образ Ви, который на языке остается вязкой патокой», — Юнги прикусывает изнутри нижнюю губу, облегченно про себя выдыхая, ведь этого чересчур засахаренного вкуса с легким шлейфом фруктового шампанского совсем не ощущается после приевшегося ментола и теплого виски. Он не понимает, как такой человек способен в себе вместить такое разнообразие, от которого разум быстрым водоворотом оставляет невидимый сигнал «SOS»; сходишь медленно, но верно с ума без единого шанса выжить под этим томным взглядом жгучих карих глаз, потому что Ви вечно чего-то хочет больше, а Тэхен молит на дне и тянет свои изящные руки с королевской кожей почему-то к Мин Юнги — или Агусту? Мин Юнги старательно давит оскал, — оставляя ожоги средней степени — не убить, но оставить «ты не скроешься... только не от меня».       Мин Юнги не понимает, как в одном человеке может ужиться такое подобие.       Ведь у Ким Тэхена один лишь дьявольский образ Ви, пожирающий с потрохами.       У Мин Юнги три: Агуст Ди, некогда существующий Шуга и сам Мин Юнги, — и ни один из них не настоящий, а только созданное подобие человека, которым руководят так, как хотят. Как хочет Ким Тэхен, когда возникает случай, потому что Мин Юнги — будучи хорошим хеном, на самом деле, — не может отказать младшему в услуге, хотя изрядно старается сменить код на двери в собственную студию или игнорировать во время репетиций «хочешь перекусить через час, хен? Я заприметил новое место, поэтому хочу тебя угостить» в KakaoTalk, потому что раздражает. Они не друзья — и тем более нечто большее.       — Номер уже оплачен до завтрашнего обеда, поэтому можешь здесь остаться, — Мин допивает виски, отставляя хрустальный тамблер, и поднимается с кресла, больше не смотря на парня и поправляя ремень на джинсах; на того, кто всеми своими фибрами пытается обратно притянуть его на большую белоснежную постель с тем самым ядреным запахом их тел — все ещё сплошная головная боль, из-за чего сбежать хочется быстрее, оставляя в тысячный раз всякие полыхающие надежды в чужих глазах. Там, где нет места Юнги, ведь голубоволосый дарит подобные взгляды миллионам, примыкать к которым Мин Юнги не собирался, а Агуст Ди приставлял лезвие к собственной грудной клетке. Просто он не хочет знать, кого Ким Тэхен ещё больше, ещё охотнее, ещё так к себе призывает и распространяет свои флюиды, потому что Мин Юнги ненавидит его; не выносит и хочет сорвать каждое пятно, не принадлежащее ему или Тэхену от рождения.       Но сейчас продюсер лишь проглатывает вязкую слюну под пристальным взглядом шоколадных омутов, подчеркивающих кадык старшего и подающих сигнал к кончику языка, на котором до сих пор остался цитрусовый привкус; поднимает и натягивает на себя футболку, направляясь в сторону выхода без какого-либо «прекрасное шоу, Тэхен» или «увидимся, Ви».       Ви провожает его до тех пор, пока фигура не скрывается из поля видимости, а Ким Тэхен скатывается обратно на пуховые подушки с немым смехом и прозрачно-хрустальной крапинкой в уголках глаз, когда слышит щелчок закрывающейся двери.       Ким Тэхен знает, что они друг другу ничего не обещали и не обещают, но легкие вечно сковываются в крепких тисках, а сердце болезненно отдает в ушах — намного громче, чем тысячные крики фанатов в заполненном концертном зале.       Он смахивает кончиками пальцев солевую дорожку на висках и скулах с тем тихим, на который никогда не будет ответа, прежде чем провести очередную одинокую ночь:       — До встречи, Юнги-хен.