Тарелка овощного супа

Голова болела… терпимо. Могло быть хуже, но и лучше быть тоже могло. Кто-то распустил ей волосы, и в светлых прядях запутался муравей. Кажется, она лежала на наспех собранной из сосновых ветвей лежанке, накрытой ярким покрывалом, похожим на те, что продают торговцы из Сумеру. Было мягко и немножко колюче. Ради нее разбили палатку — или отбили шатер у Фатуи. В проеме виднелось ночное небо, неярко тлел костерок. Сколько она так провалялась? Она попыталась сесть, и у нее получилось: сильные руки поддержали за плечи. — Кружится? — спросил Рэйзор. Барбара прислушалась к себе: мир немного плыл, но голова — голова определенно была на месте. И руки на месте, саднил локоть. И ноги — гудели натруженные мышцы, давно она, все-таки, не давала таких активных концертов. Надо запланировать тур — Монштадт, Ли Юэ… В Ли Юэ договориться, там же, наверное, есть кто-то, кто предоставит ей площадку? Становиться международным идолом… — Порядок? — обеспокоенно позвал ее Рэйзор, и только тут Барбара осознала, что он все еще придерживает ее за плечи. Боится, что она может упасть, но она не может упасть, она бодрячком! Всегда бодрячком! — Порядок, — подтвердила она, — можешь отпустить. Но Рэйзор ей не поверил и рук не убрал. Наоборот, подвинулся к изголовью, чтобы ей удобнее было привалиться к его теплому плечу. От него пахло потом, но… здоровым потом. Без того кисловатого душка болезни, к которому Барбара так привыкла в храме. И волчими крюками. Пряный запах волчьих крюков мешался с запахом пота, немножко — с запахом шерсти, и все вместе это почему-то действовало успокаивающе, как будто уткнулся в большую добрую собаку, вдоволь набегавшуюся по солнцу и извалявшуюся в соке волчьих крюков. Его тепло убаюкивало. Но Барбара не могла позволить себе спать. — Где Фишль и Бенни? И Сорайя? — Беннет… Фишль… Оз. Найти… Нашли. Большую Ученую. Отдали… Бумагу. Ученая ушла. Оставила шатер и одеяла. Фишль сказала: «Миелиты помогут отнести раненую». Беннет… искать миелитов. Фишль и Оз искать Беннет. Я — сторожить тебя. Рэйзор говорил, с трудом подбирая слова, и Барбара запоздало подумала, не слишком ли сложный задала вопрос. Но Рэйзор не просил ее лечь обратно — и поэтому Барбаре казалось, что с ее стороны прервать этот мучительный монолог будет нечестно. Она уважала чужие попытки вырасти над собой. У нее заурчало в животе, и она ощутила, как дрогнуло от этого звука плечо Рэйзора. — Живот рычит? — спросил он, — Тут… Сумка с травой. Ты ешь траву? — Я в основном ем траву, — засмеялась Барбара, — я же идол. Берегу фигуру. Давай свою сумку. Рэйзор снова помог ей сесть, и отошел в угол шатра за сумкой, не забывая косить алым глазом. Явно боялся, что она навернется, хотя Барбара чувствовала себя вполне сносно и больше сознания терять не собиралась. Ей только немного поесть бы, чтобы вызвать мелодию и окончательно прогнать этот противный шум в ушах. В сумке оказались помидоры, морковь, репа, штук пять яблок и пара картофелин. Видимо, кроме шатра Сорайя оставила им свой суповой набор. Сил Барбары вполне хватило ополоснуть овощи и кое-как протереть яблоко относительно чистым участком платья, после чего она вгрызлась попеременно в яблоко и в помидор, не заботясь о том, что все платье будет в соке. Она уже успела заметить, что подол и без того уже представлял весьма плачевное зрелище. Падение мокрой девушки в пыль всегда кончается довольно грязно. Потом, когда она поест и ей станет чуть полегче, спустится к какому-нибудь водоему и постирает с помощью Глаза Бога. Живот у Рэйзора и правда не урчал, а именно рычал: только заслышав звук, она поняла, почему он выбрал именно этот глагол. Она протянула волчонку яблоко. Тот принял его с некоторой опаской, но под строгим взглядом Барбары откусил кусочек и даже прожевал. — Вкусно? — спросила Барбара. — Трава, — коротко ответил Рэйзор, но еще одно яблоко принял без возражений. Они сидели на лежанке рядом и молча грызли траву из мешка Сорайи, глядя в огонь. Когда Барбара почувствовала, что в силах — она метко кинула в угли хвостик от помидора и затянула мелодию. Не лучшая из ее песен, надо сказать, тут даже слов не было, одно сплошное м-м-м в слишком низком, чтобы быть миленьким, диапазоне. Горло немного саднило. Но музыка мягко окружила их с Рэйзором и прогнала головную боль, и затянула длинную царапину у Рэйзора на плече, а это было главное. Музыка сработала. — Красиво, — сказал Рэйзор, когда песня кончилась, — Яркая. Барбара не знала, сказал он это про песню, про нее или вообще про луну, которая бледнела в проеме шатра, но у нее все равно потеплели щеки. — Спасибо, — сказала она и решительно встала. Рэйзор встал тоже, явно готовый ее ловить. — Ну что ты? — рассмеялась Барбара, которая прямо-таки бурлила энергией, — Я же целитель! Я и себя вылечила! Мне все нипочем, я теперь даже танцевать могу! И, поддавшись порыву, схватила его за руки и вытащила под холодный свет луны, заливавший бескрайний луг. Где-то далеко вставали очертания руин. Барбара полной грудью вдохнула свежий ночной воздух. Ноги сами пустились в пляс. Она не оглядывалась на Рэйзора, но знала, что он смотрит. И пусть! Пусть она в грязном платье, пусть в обуви хлюпает роса, пусть волосы распущены и безнадежно запутались, пусть в чулке дыра. Пусть! Лунный свет мягче света софитов, он скрадывает недостатки, позволяет танцевать не думая, тщательно ли подведена стрелка; мягкая трава под ногами так и манит сбросить дурацкие туфли. Рэйзор — благодарный зритель, и вместо хлопков он воет, для луны ли поет, для Барбары ли, или для Барбары, танцующей под луной, Рэйзор рядом, Рэйзор смотрит неотрывно, алые искры в темноте ночи, алые искры друга и охотника. Огнем горит его взгляд, и огонь этот греет кровь, и та кипит у Барбары в жилах, заставляя танцевать быстрее, заставляя танцевать ярче, не так, как танцуют для толпы, так, как танцуют для себя — и для любимых. Рэйзор рядом, Рэйзора можно увлечь за собой в танце, и он тоже сбросит сапоги, и с волчьей грацией ни разу не наступит своими лапищами на ее ноги в изгвазданных чулках. Когда Барбара ослабеет — Рэйзор подхватит в охапку, зароется носом в ее спутанные волосы, неловко ткнется в шею у уха, вдыхая ее запах, и замрет, и настанет тишина — только едва слышный треск потухающих в шатре углей, занимающийся на горизонте рассвет, шелест травы, колышимой ветром, биение сердец — сердце Барбары бьется быстро, она никак не может отдышаться, и так же быстро бьется сердце Рэйзора, он тоже возбужден и не может отдышаться, и в шутку чуть прикусывает Барбару за мочку уха. — Луна ушла, — говорит он хрипло. — Надо спать. Тебе. Устала. Я — сторожить. И у Барбары почему-то совсем не было сил возражать. Обычно в это время она уже вставала; пила свой коктейль, шла в храм. Но в этот раз Рэйзор донес ее до лежанки, укрыл покрывалом — и она как-то сразу заснула. И сон ее был спокоен и крепок, как у маленькой девочки, которую завтра не ждет огромная куча дел. Впервые за долгое-долгое время Барбара позволила себе расслабиться и немножко отдохнуть.