Воспоминания

— Да ты что! Оно пережило и наше обучение, и пожар, и даже собирается цвести? — Не Минцзюэ хлопает ладонью по шершавой древесной коре. — Дагэ! — Лань Сичэнь смущен, растерян и спешит увести обоих названых братьев: одного за рукав, второму — сделав приглашающий жест следовать за собой. — Ты помнишь? — Конечно.       Цзинь Гуанъяо опускает глаза. В такие моменты горечью отдает самый лучший сорт чая, самый изысканный аромат благовоний. Один из жесточайших ядов — зависть — отравляет свежесть горного воздуха в Гусу, сладость цветущих садов Ланьлина, пряность нагретой солнцем древесной смолы в лесах Цинхэ.       Цзинь Гуанъяо не завидует положению своих названых братьев — долг главы Ордена оставляет морщинки между бровей Лань Сичэня, жесткие складки в уголках неулыбчивого рта Не Минцзюэ. Он не завидует их знаниям, их силе, их влиянию: они приняли его, как равного, значит у него тоже есть свои достоинства.       Но у них есть бесценное сокровище — общие воспоминания. И эти воспоминания не отравлены запахом крови, не окрашены в алый лучами солнца, сиявшего на знаменах Цишань Вэнь.       Лань Сичэня он встретил, когда Облачные Глубины были сожжены. Цзинь Гуанъяо не знает, какими они были раньше, не может сравнить, слова остаются только словами.       С Не Минцзюэ они сражались плечом к плечу. Цзинь Гуанъяо не слышал, как его старший названый брат умеет по-настоящему смеяться, не видел, как идут ему ученические одеяния Гусу Лань — он знает лишь главу Не. И немного — дагэ.       И это почти больно.       Поэтому воспоминания о каждой встрече он хранит в душе. Ему остается на память приятная тянущая боль в мышцах после пары часов, проведенных с оружием в руках против Не Минцзюэ. Ему остаются на память легкие наброски тушью в уголке листа, после того как глава Цзинь, наконец, отпускает главу Лань выпить чай с названым братом. Может быть, у него не самые лучшие отношения с дагэ. Может быть, все чаще в улыбке эргэ сквозит усталость. Но Цзинь Гуанъяо все еще на что-то надеется.       Пока серая дымка утра после бессонной ночи не затягивает весь мир.       На плече Цзинь Гуанъяо дремлет Лань Сичэнь: бледное осунувшееся лицо, облако темных волос, белая льняная одежда. Сегодня в полдень стены склепа сомкнутся над их старшим братом. Цзинь Гуанъяо ищет в себе торжество. Или ненависть. Или удовлетворение.       Но вместо всех чувств колышется то же самое серое марево, а в голове звенящая пустота. — Эргэ, ты помнишь..? — спрашивает он у Лань Сичэня уже на пороге.       Лань Сичэнь вопросительно смотрит на него: неужели они что-то забыли? В такой момент неудивительно, но…       Цзинь Гуанъяо мучительно ищет хоть какие-то слова. О чем он хотел спросить названого брата? Что он хочет вспомнить сам? Память подбрасывает какие-то осколки: звон оружия, упавшего на камни, насмешливые темные глаза, нагретые солнцем камни вдоль тропинки, пряный вкус сладкого вина, алые пятна на белой ткани…       Картина не складывается и он безнадежно взмахивает рукой, давая понять, что не стоит воспринимать его слова всерьез: — Прошу эргэ простить меня.       С этого все начинается.       У Цзинь Гуанъяо удивительная память. Он помнит имя и лицо человека, лишь раз поговорив с ним. Он помнит, на сколько осколков брызнула очередная чашка, брошенная в него госпожой Цзинь. Он помнит сколько таэлей ушло на ремонт моста на юге Ланьлина. Он помнит, сколько нечисти убили представители клана Цзян на последней охоте.       Он не помнит, о чем они разговаривали с Лань Сичэнем во время последней встречи наедине.       Цзинь Гуанъяо думает, что похож на узника, рисующего зарубки на стене своей темницы: сорванный на ночной охоте цветок, бережно засушенный в книге, кисть, забытая названым братом, веер, который он сам оставил в Облачных Глубинах, фонарь с иероглифом “Память” на одной из сторон, — странный выбор, удививший Лань Сичэня, — который они вместе отправили в небо. — Эргэ, ты помнишь? — Цзинь Гуанъяо старается не задавать этот вопрос слишком часто. Не хватало еще, чтобы заботливый Лань Сичэнь пригласил к нему лекарей. С его памятью все в порядке…       Но серая дымка беспощадно поглощает серебристый лунный свет, оставляя ему лишь осколки: подвеску на флейте из белого нефрита, шум высоких сосен, бесконечную лестницу вниз и теплые пальцы, касающиеся его руки, струящиеся по ветру темные волосы, разлитую цветную воду с акварелью и окрашенный красным золотистый рукав.       Лань Сичэнь все помнит, его голос вытаскивает прошлое яркими вспышками: прогулку в горах Гусу, долгое прощание на лестнице Ланьлина, тонкий вкус свежего чая, азарт ночных охот, веселый смущенный смех — они действительно тогда разлили акварель…       ...Цзинь Гуанъяо цепляется окровавленными пальцами за рукоять Шоюэ. Ему больно от того, что он слишком поздно разгадал замысел Не Хуайсана, от того, что все заканчивается так бесславно, от того, что кому-то достается все, просто потому, что такова прихоть судьбы, от того, как смотрит в его лицо Сичэнь, — слишком знакомое выражение, — в конце концов, от того, что в его груди торчит меч…       Но больнее всего от того, что у него не остается больше воспоминаний. — Я никогда не хотел причинить тебе боль! — кричит Цзинь Гуанъяо.       И это правда. Но теперь у него есть только настоящее: лютый мертвец, жаждущий крови, и Лань Сичэнь, готовый уйти в могилу вместе со своими братьями.       Темная рука с когтями впивается в его плечо: силу их старшего брата он тоже успел позабыть. Еще немного — и эта рука перевернет последнюю страницу их истории.       Еще немного — и… — Эргэ, — шепчет Цзинь Гуанъяо, — эргэ, ты помнишь?       Далекий солнечный день в горах Гусу встает в памяти с удивительной ясностью. Цзинь Гуанъяо даже чувствует тонкий аромат распустившихся цветов. Память стирает темные тени под глазами Лань Сичэня, пятна грязи и крови со светлой одежды. Сейчас ему снова улыбается молодой глава Лань.       И у них впереди целая жизнь.       Лань Сичэнь кивает — и Цзинь Гуанъяо делает единственное возможное в этот момент.       Толчком в грудь отправляет его в руки Лань Ванцзи. Отныне он — последний оставшийся у Лань Сичэня брат.       А эргэ…       Эргэ единственный из троих, у кого еще есть они. Воспоминания.