Часть 1
24 марта 2021 г., 22:20
×і×
фен синь стоит за полупрозрачной занавесью, отделяющей спальню генерала сюаньчженя от внешних помещений дворца. в его руках свитки, которые линвень попросила по пути передать богу войны; он не может оторвать взгляд от давнего знакомого? друга? врага? в последнее время между ними все стало так сложно. не сказать, что раньше было легко, однако с тех пор, как они прояснили ситуацию с уходом му цина, с его вознесением, с уходом и вознесением самого фен синя, с тем, почему ни один из них не предавал наследного принца, с тем, почему... да, они вновь наорали друг на друга, разбивая в кровь руки о зубы, но, кажется, поняли, что хотели сказать.кажется.
му цин сидит на широкой кровати, тяжело привалившись спиной к одной из колонн, удерживающих массивный балдахин. балдахин, конечно, нужен только для вида: генерал так и не смог привыкнуть к роскоши и обычаям поднебесной. в руках у него кинжал; металл жжется, стержень рукояти не скрыт оболочкой, сплав резного лезвия – сталь и кровь божества, особым образом убитого, она ранит небожителя так, как ранило бы простого смертного, и ни одна магия не в силах залечить их; ни одна из известных ему самому. на тонких губах замирает улыбка, лезвие скользит по нежному бархату кожи предплечья, задевает запястье, оставляет за собой глубокий надрез. му цин смотрит невидящим взглядом, и фен синь видит на его руках лавовые потоки горы тунлу, так недавно едва не погубившие их. с последним вознесением наследного принца все стало только хуже. темный шелк полога взлетает взволнованной птицей, оставляя за собой терпкий запах ночи, и фен синь перехватывает запястье му цина, сжимая у самого основания. кинжал с тихим стоном выпадает из разжавшихся пальцев, с мягким шелестом соскальзывает по ткани их одежд на кровать. наньян прикрывает глаза, ведёт раскрытой ладонью по алым разводам, шепчет на древнем, давно забытом языке, и они исчезают, оставляя за собой истонченные полосы шрама поверх других, более грубых, старых, глубоких. му цин обессиленно роняет голову на чужое плечо, утыкается лбом в ткань парадных одежд. – я... не... я не хотел... я сказал... – очень холодно, больно, комом в горле застревают осколки тающей гордости, с силой вонзаются в кожу, и его трясет, он сам будто вот-вот разобьётся. му цин вжимается в фен синя всем телом, кажется, плачет, пытаясь совладать с дрожью в голосе, – я... не смог, я опять не смог, я снова не... я... слезы душат, обжигают кожу, высыхают и осыпаются солью на оголенные нервы; он, срываясь, шепчет фен синю о тех мыслях и чувствах, что сам боялся признать в себе долгие, долгие годы; он всей своей сутью стонет, и это осязаемо, этой боли почти можно коснуться, но фен синь молчит, бережно сжимая в усталых руках чужое страдание. му цин удивлен, поражен тем, что его не отталкивают, что его слушают, его слышат, пытаются понять изо всех, мать его, сил; а фен синь ведь всегда был таким: прямым, несгибаемым, непрошибаемым в своей вере, но искренним, в чем-то даже слишком простым. му цин отстраняется; он совладал с дрожью в теле и голосе, но фен синь так и не отпускает его рук. он ведёт раскрытой ладонью по плечу и выше – шее, подбородку, щеке, невесомым прикосновением стирает границы дозволенного ими друг другу, шепчет: – я никогда не оставлю тебя, – и целует. касается губами лба так нежно, будто бы лепестков дикой розы, боясь поранить подушечки пальцев, но не в силах противостоять тому, что вскрывает сердце, горящим серебром растворяясь в крови. целует, прикрывая глаза, давая время прийти в себя, оттолкнуть, дать по лицу, укусить, отстраниться; му цин замирает, а когда фен синь отстраняется – сам подается вперёд, утыкаясь носом в основание чужой шеи, вздрагивает, прижавшись плотнее и, наконец, позволяет себе уснуть в чужих сильных руках, уже не опасаясь того, что завтра для него не наступит. фен синь уходит с рассветом. они не вспоминают об этом ни на следующее утро, ни через неделю, ни через месяц, ни сейчас, получив от линвень задание, требующее от них совместной работы.×іі×
они возвращаются спустя несколько дней. они дерутся. снова. первопричины уже никто и не вспомнит, но драка приносит чувство упоения, так, будто она – то, что им нужно было все это время.только она.
оба уставшие, цепляющиеся кончиками пальцев за край осознанности, наносят удары по чужому телу, думая только о том, как хорошо, в конечном счёте, быть вот так – искренне, восхищаясь другим, рассчитывая только на себя. му цин валит фен синя на холодный каменный пол дворца, они несколько раз перекатываются в сторону внутренних покоев и фен синь оказывается сверху. он склоняется ниже, удерживая руки му цина над его головой, сил оставаться в сознании – все меньше. он касается своими губами уголка губ му цина. замирает, осознавая, что именно произошло, ищет в чужих глазах изумление, отвращение, гнев.не находит.
му цин подминает его под себя, целует жадно, кусает до крови, и фен синю внезапно становится охренительно жарко. он толкается всем телом вперёд, группируется, вскакивает, дергая на себя за протянутую в попытке удержать равновесие руку, и в ту же секунду впечатывает его в стену. одежды рвутся с громким треском, доспехи грузно оседают под ноги, му цин прижимается ещё ближе, проводя ногтями по чужой спине, и алые полосы начинают мелко кровоточить. фен синь ведёт раскрытыми ладонями по плечам, груди, талии, сжимая пальцами под бёдрами, тянет наверх, и му цин поддаётся, позволяет приподнять себя, скрещивает ноги на чужой пояснице. – не возьмёшь меня сейчас, не возьмёшь никогда. – он отрывается от фен синя, правой рукой приманивая к себе лампадку с маслом для богослужения, – нет нужды в аккуратности, незадолго до тебя во мне было кое-что ещё. не кое-кто. фен синь с недоверием смотрит на му цина. он знает, что в его, генерала наньяна, храмах, частенько освящаются специальные фаллические статуэтки, вырезанные из различных, нередко драгоценных пород, и, честно говоря, он не то чтобы против, но чтобы му цин… перед глазами встаёт живописная картина: бог войны стоит на коленях в его храме, держа в руках резной цитриновый член. после – он же, возбужденный, с лёгким румянцем на щеках, направляющий уже освященную статуэтку в себя. фен синь шумно сглатывает, крепче сжимая пальцы на чужой заднице. он перехватывает му цина одной рукой, другой зачерпывает масло из лампадки. оно прохладное, медленно стекает по пальцам в ладонь, и фен синь размашисто проводит рукой по члену, после – между чужих ягодиц и кончиками двух пальцев проникает внутрь. му цин стонет, впивается зубами в чужое плечо, просит о большем, и фен синь не может не подчиниться. заменяя пальцы, он думает только о том, как тяжело будет сейчас двигаться медленно, аккуратно, размеренно, но му цин на секунду ослабляет хватку, под весом собственного тела насаживаясь до конца. он снова стонет, почти рычит, сжимая фен синя внутри, и тот начинает двигаться рвано, быстро, втрахивая му цина в шероховатую поверхность стены. шаг назад, поворот, письменные принадлежности летят прочь с низкого деревянного столика, о который спустя мгновение спиной ударяется му цин. он заводит руки за голову, до побелевших костяшек сжимая столешницу, и фен синь склоняется ниже, не переставая вбиваться в му цина ни на секунду. он с низким стоном вгрызается в основание его шеи, ощущая, как кровь стекает по зубам. му цина подбрасывает, он вскрикивает, тянется к чужим губам и они зависают, глядя друг другу в глаза. фен синь облизывает губы, окрашивая их чужой кровью. поцелуй же выходит нежным, чувственным, с привкусом железа, пота и чего-то ещё, нового, желанного, нужного. фен синь кончает, с громким шлепком входя особенно глубоко, и му цин просит не останавливаться. они оба тяжело дышат, когда му цин севшим голосом произносит: – по правому коридору. до конца. налево. фен синь непонимающе смотрит на него, отвлеченно оцарапывая ногтями выступающую тазовую кость. му цин закатывает глаза, смотрит в ответ с напускным раздражением, подается вперёд и едва ли не шепчет: – моя спальня, идиот. добираются они снося по пути все, что можно было снести и собрав собой все углы, на некоторые из которых и в теории очень сложно было наткнуться. фен синь, оставаясь внутри му цина, спиной вперёд падает на кровать и му цин с пошлым шлепком опускается сверху. вскидывая бедра навстречу горячему телу, и фен синь совершенно перестаёт понимать, что вообще происходит. перед глазами юрким вихрем проносится мысль о том, как сильно он хотел и как давно ждал, и тут же вытесняется другой – сильнее. больше, быстрее, громче, сделать хорошо настолько, насколько вообще способно одно существо одарить желанным другого. фен синь кладёт руки на бедра му цина, с силой опуская вниз, следом тот почти вырывается обратно вверх. они оба стонут чрезмерно громко, рычат, кусаясь до крови и золотых всполохов перед широко раскрытыми глазами. фен синь вновь опрокидывает му цина, закидывая его ногу себе на плечо и фиолетово-алыми соцветиями проносится по внутренней стороне его бедра, в конце прижимаясь губами к особенно глубокому укусу, обводит его языком. му цин кончает, пачкая спермой живот, дышит тяжело, рвано и просит, просит, просит ни за что не останавливаться. спустя ещё два оргазма фен синь предлагает поменяться местами, и му цин, едва улыбаясь, вновь приманивает к себе лампадку с маслом. он поражён тем, как легко фен синь отдаёт ему контроль над своим телом, и ещё больше удивляется, когда его пальцы, не встречая очевидного сопротивления, мягко проникают в расслабленное нутро. му цин вскидывает брови, вопрос невольно срывается с его искусанных губ и фен синь смеётся, вместо ответа самостоятельно насаживаясь глубже. когда му цин, не доставая пальцев, медленно входит, фен синь гортанно стонет, прогибаясь в пояснице, комкает в пальцах белый хлопок простынь, внезапно осознавая, что му цин за столько лет так и не изменил своим земным привычкам. пачкая семенем его живот, фен синь думает о том, как же, блять, они раньше не дошли до такого интересного эквивалента привычным тумакам и перебранкам. расслабляя горло для того, чтобы му цин, намотавший его волосы на кулак, мог войти до упора, утыкаясь носом в нижнюю часть его живота, фен синь больше не думает – не может. падая на кровать рядом с изможденным богом войны, легко касаясь пальцами его груди, фен синь тихо выдыхает: – кто бы мог подумать, что ты можешь быть… таким… му цин замирает, будто бы перебирая в мыслях бусины чёток, в последний раз читая молитву, и искренне низко смеётся в ответ; его бархатный голос, пытаясь выбраться наружу, путается в темных занавесках. – каким? открытым? выстанывающим твоё имя? молящим о большем? ловящим губами твоё прерывистое дыхание? таким, что у тебя невольно возникает вопрос, не подменили ли меня? не являюсь ли я на самом деле чьей-то злой шуткой? – он снова смеётся, переводя взгляд в потолок, позволяя фен синю уткнуться носом в основание его шеи. туда, где, оплетая друг друга, все ещё едва кровоточат пять глубоких укусов – по одному за каждое вознесение. – я всегда был таким. знаешь, слишком рано понял, что умру, если буду собой, а когда язвить и держаться заносчивой блядью вошло в привычку – не смог уже ничего изменить, да и не захотел бы, наверное. оба они лежат какое-то время в молчании, едва ли не проваливаясь в сон. касаясь губами нежной кожи за ухом, фен синь шепчет: – расскажи мне об этом, когда мы проснёмся. и му цин кивает, оплетая руками чужое тело. солнце в зените игриво щекочет их кожу, ласковыми поцелуями покрывает обнаженные тела. божествам нет нужды восстанавливаться таким грубым, примитивным способом, но ни один из них почему-то не против. му цин небрежно взмахивает рукой, стирая с тел те последствия их безумия, что пришлось бы после смывать в просторной купальне и, наконец, засыпает. теперь ничто не сможет помешать им нарываться на искренность немножечко чаще.×iіі×
– привет, – му цин улыбается, перебирая кончиками пальцев по чужому плечу, – спать иногда оказывается так приятно… фен синь сонно потирает глаза. он поворачивается, зарывается носом куда-то под чужой бок, почти мурчит, и му цин тихо смеётся, так, будто боится щекотки.и в самом деле боится.
фен синь почти не удивлён. он трется щекой о живот му цина, заставляя того смеяться ещё громче. покрывает частыми поцелуями его грудь, прижимается губами к адамову яблоку. – придурок, эй, – му цин дёргается в попытке оттолкнуть от его от себя – прекрати, перестань, эй, ты, ах… – он стонет, выгибаясь, когда фен синь ощутимо сжимает зубы чуть ниже линии подбородка. – я не представляю, что за ханьфу тебе придётся надеть, чтобы все это скрыть, – фен синь продолжает беспорядочно целовать его шею; и без того в синевато-алых кровоподтеках, кожа на ней нещадно саднит, но му цину нравится до выебанных чёртиков. фен синь нависает над му цином, несколько особенно длинных прядей спадают вниз, касаются кончиками губ и скул. щекотно. он только собирается ответить, что и не думал ничего закрывать, как разум оказывается захвачен совершенно бредовой идеей. му цин подрывается и смыкает зубы на чужой переносице. фен синь замирает, а потом презрительно фыркает, и они оба валятся на кровать, не в силах сдерживать смех. громко, ярко, до рези в животе и боли в лёгких, они смеются так, что глаза начинают слезиться. перекатившись, фен синь встаёт, все ещё нагой, и от этого ничуть не смущенный, а му цин зависает, скользит взглядом по укусам, синякам и царапинам, оставленным им самим, и невольно восторгается чужим телом. фен синь оборачивается спиной, исследуя комнату на предмет чего-нибудь, что можно было бы надеть, и му цин перестаёт дышать – настолько сильным становится желание провести губами по глубоким царапинам на спине, обвести языком каждую из них. – нам нужно идти, божественный детеныш, – фен синь хмыкает, снимая с бамбуковой ширмы одни из повседневных одежд му цина, – собрание начнётся с минуты на минуту… и как же нам с тобой повезло в совпадении репутаций и вкусов: никто и не скажет, что одежды сегодня на мне на самом деле твои. – он оборачивается и застывает, не в силах оторвать взгляд от чужого тела в обрамлении смятых простынь. – если продолжим друг на друга пялиться – никогда и никуда отсюда не выйдем, – му цин несколько раз с силой моргает, трясёт головой и жестом просит подать с другой ширмы ханьфу и две нижних рубашки. солнце уже почти село, комнату окрасили багрянец и охра; посреди беспричинно прекрасного хаоса учились любить два божества, силясь понять и принять то, кем стали теперь друг для друга.
