Намного лучше

Когда я жил со своими родителями, то всегда ненавидел вечно открытые окна, из которых постоянно сквозило, и слышался шум автомобильных пробок. Сегодня окно на кухне я открыл сам. Хотя, впрочем, многое невозвратимо поменялось. По улице разливался свет и тепло майского дня, а проживал я – уже давно – на тихой улочке, до которой ни у какого громкого звука не оставалось шансов долететь. Но главное, пожалуй, это то, что с родителями я уже не жил. А всё потому, что в моей жизни был Никита. Никита Мартинов. Гордость элитного лицея. Отрада своих богатых родителей. Ангел с голубыми глазами. Мой парень. Хладнокровный убийца моей брезжащей на заре пубертата гетеросексуальности. И было у нас всё, как в песне Placebo: I will be your mother, I’ll be your father, I’ll be yours. Между нами – всего два года разницы, но это ни разу не помешало тому, что Никита носился со мной, как с маленьким. Поначалу это умиляло, я с упоением принимал всю ту любовь и заботу, которой он меня окружал. Оно и понятно – будучи недолюбленным с глубокого детства, любая ласка вызывает удивление и неминуемо приводит твоё сердце в восторг. Я был готов отдать всю свою душу всего за один уютный вечер, проведённый в его объятиях или за разговорами в скромных размеров кухне. За один поцелуй в лоб утром, перед тем, как встать и начать собираться в школу. За одно чёртово поглаживание по пояснице, когда он обнимает меня с порога, вернувшись из универа. Когда он делал всё вышеперечисленное, я чувствовал себя счастливым, будто ребёнок, выигравший поездку в Диснейленд. Но было одно существенное дополнение: невинным ребёнком я оставался только по паспорту. Шестнадцать – это уже тот возраст, когда невинных поглаживаний становится мало, и я рад бы это отрицать, но, отдрачивая себе утром в душе, врать просто некому. Если только самому себе. Именно этим я и занялся. Ха, только самоудовлетворения это не давало никакого. Было однажды и то, что ненадолго поумерило мой пыл. Как не сложно догадаться, рано или поздно, если запереть двух влюблённых людей в одном пространстве, они начнут зажимать друг друга у стен, на кровати и на прочих хоть сколько-нибудь горизонтальных поверхностях. Так и случилось. Совершенно обезумев от горячих рук под одеждой и мокрого языка, изучающего мой рот, я бесконтрольно тёрся об него собственным возбуждением, бесстыдно топорщащим ткань узких джинсов. Само собой, это было так космически хорошо и упоительно, но, когда, неосторожно проведя рукой, я понял, что Ник тоже… Дыхание просто вышибло. Я не на шутку испугался, впервые поняв, что это вообще-то закономерно, когда слово «секс» для тебя до сих пор вслух заменяется на «это». Но Никита не был бы собой, если бы позволил мне думать в эту секунду о чём-то пугающем. Он просто стянул с меня джинсы со всем остальным и сделал то, от чего я захлебнулся стоном. Теряясь в пространстве от новых ощущений, я стонал опять, выгибался, наверняка толкался бёдрами навстречу, задыхаясь и мысленно молил, чтобы это не заканчивалось. На следующее утро я чувствовал себя малолетним придурком. Потому что мы делали вид, будто ничего не было. И ведь я не мог обоснованно заистерить, потому что той ночью он не сделал ничего, кроме первого в моей жизни отсоса! Блять, от подобных похабных словечек даже щёки предательски краснеют, но желания меньше не становится. Теперь, стоя по утрам в том же душе, в голову уже сами по себе лезут фантазии, в которых Ник ровно так же, как той самой ночью, нависает надо мной и доводит начатое до конца. И как же плевать становится в момент, когда кафель ванной пачкается разводами, на то, грубо это будет, нежно и насколько больно. Потому что больнее, чем острое неудовлетворённое желание не может быть ничего. Особенно, когда от одного взгляда чувствуешь себя старшеклассницей, которую специально напоили, чтобы потом отыметь в школьном туалете. Но как признаться в этом ангелу с голубыми глазами, при котором при всём своём желании и без футболки боишься показаться? Ник же дохера правильный, не станет приставать и домогаться, даже подозревая, что я не против. Вежливо постучится в дверь ванной комнаты утром, спросит «можно?» и только после войдёт. По-садистски невинно положит руки на талию и ни миллиметром ниже, чтобы я хоть помечтать мог! И я понял, что мой рассудок отправляется в рандеву на неопределённый срок, когда осознал, как дерьмово выглядит моя попытка успокоиться ромашковым чаем. Кто-нибудь видел, как ромашковый чай рекламируют в качестве лекарства от стояка? Не успеваю я подумать о том, что лекарства от стояка не придумали в принципе, ведь человечество стремилось только к прямо противоположному, как хлопает дверь. Быстро отставляю чашку на подоконник, иду в коридор, чтобы опять почувствовать руки Ника на талии и ни миллиметром ниже. – Давно пришёл? – от его улыбки и у Зубной феи встало бы. И не имеет значения, что вставать нечему. А меня неумолимо поведёт от того, как медленно и трогательно во всех смыслах он проводит руками, когда отпускает меня из объятий. Ну вот как так можно? Иглами по сердцу и кончиками пальцев через одежду? Проходит на кухню, проверяет температуру чайника и, ощутив, что его кипятили совсем недавно, достаёт две кружки. Мне и себе. Чтобы оторвать взгляд от его раскаченной в тренажёрном зале спины, мне нужно что-то покрепче чёрного цейлонского, который он каждый день заваривает. Но ожидаемо молчу. А что сказать? Подойти и ляпнуть: «Никита, трахни меня, пожалуйста»? Увольте, я выброшусь из окна ещё до того, как его глаза расширятся от удивления. – Дэн? – что Дэн? Я слишком громко думаю? – Всё хорошо? Нет, Ник, это пиздец. Мне так плохо, что я сейчас расплачусь, как два года назад у моего дома. В какой же пиздец превратилось то, что я тебя хочу. – Да, – проталкиваю глоток чая в собственное горло, чувствуя, что на губах всё равно сушь. Это как надеяться, что больному раком поможет аскорбинка. И я мысленно сжираю всю пачку вместе с бумажным фантиком, лишь бы избежать химиотерапии. – Ты нервничаешь, губы кусаешь, – простодушно замечает он, пододвигаясь ближе. Да, милый, я кусаю собственные губы и хочу, чтобы ты мне в этом помог. Не только с губами. Сделай, пожалуйста, уже что-нибудь со мной, чтобы я перестал мучиться. Ты обнимаешь, прижимаешь к себе, целуешь в висок, но облегчение от этого настолько кратковременно, что я чувствую себя извращенцем. Так относиться к твоей нежности – просто преступление, ровно, как и хотеть чего-то большего. – Тебе не писали родители сегодня? О, святая наивность! Да даже, если бы написали, плевал я на них и не собирался бы извиняться! У меня теперь есть ты, вместо матери, отца и святого духа. Плевать. Ты мне стал настолько родным, что, если мы наконец трахнемся, это будет инцест. И трижды я на это плевал. – Нет, – словно умственно отсталый отвечаю уже второй раз односложно – Просто… устал, – так же это называется, когда сходишь с ума от тебя рядом? Мне становится так плохо от своей способности загоняться и одуряюще хорошо от тепла твоих рук, что я бесконтрольно пересаживаюсь к тебе на колени. А ты продолжаешь играть далеко не постановочную роль ангела даже тогда, когда я сжимаю твои бёдра своими, чтобы мы уместились на стуле. Ты смотришь в глаза. И делаешь вид, что ничего такого не происходит. Ну конечно. Ты же просто меня успокаиваешь. – Неделя закончилась, выходные мы проведём вместе, отдыхая, – ободряюще произносишь ты, нежно смотря и снова кладя руки на поясницу. Ник, прости. Приближаюсь и целую тебя в губы, оставив руки на твоих тёплых щеках и прижимаясь всем телом. Близко настолько, что через два слоя одежды я могу расслышать, с какой скоростью бежит в тебе кровь. Ник, ты вообще догоняешь, что я делаю? Ты в курсе, что я прямо сейчас вот этим всем пытаюсь тебя соблазнить? Нет? Потому что, если да, то ты бы уже от меня отскочил, отвёл мои руки, спросил, в чём дело, да что угодно, но не оставил мне инициативу! Вместо того, чтобы отпрянуть, ты крепче прижимаешь к себе, скользишь языком по ряду зубов, позволяя делать то же с тобой, запускаешь руки под толстовку так, что я гнусь по-кошачьи и едва не хнычу. Мы отстраняемся. Гладишь по щеке, будто кончиком пера – щекотно. В омуте твоих океанических глаз немой вопрос. – Всё-таки что-то серьёзное? – нет, Ник, ты так и не понял. Накидываюсь на тебя с новым поцелуем, игнорируя твои вопросы, сомкнутые губы и распахнутые глаза. Но ты поддаёшься снова, вот только я получаю наконец то, чего так хочу – ты становишься настойчивее меня и сжимаешь уже сильнее. От этого во мне скапливается столько наглости и слепой отчаянной уверенности, что я выправляю твою рубашку и заполошно, не разнимая губ, пытаюсь расстегнуть ремень. И вот тут до тебя доходит. Отрываешь от себя, встряхиваешь, пытаешься заставить посмотреть в глаза. У тебя получается. Вот только у меня толком объяснить не получается. В твоих глазах немой вопрос: " Что с тобой происходит, малыш? Как ты себя чувствуешь?" . А у меня из ответов только истерично бьющееся в мозгу: "Как я себя чувствую?!" – Я тебя хочу. Сейчас. Очень сильно, – всё, что могу сказать, быстро слетает с раскрасневшихся губ. Твой взгляд снова проясняется, но ты снова гладишь по щеке, будто это меня усмирит. – Ты уверен, – ну куда же мы без этого священного согласия – Что именно так хочешь, именно сейчас? Да, Ник, я хочу! Прямо сейчас! По-нормальному! По- врослому! Чтобы я не чувствовал себя после этого глупо! В ответ только жалко киваю и утыкаюсь в твоё плечо, стыдясь своего по-малолетски буйного поведения, и стараюсь дышать. – Хорошо, – шепчешь, и я наконец позволяю себя успокоить неторопливыми поглаживаниями по спине, детским поцелуем в висок и всем, чем тебе захочется – Только не здесь, – ухватываешь меня покрепче и поднимаешь на руки. Ну, знаешь, секс на столе для первого раза – это даже для меня перебор. С тобой как всегда тепло. Но только сейчас не так, что хочется поглубже закутаться в одеяло, а стянуть всю одежду и распластаться по прохладной простыне. На кровать не опрокидываешь, бережно опускаешь и нависаешь надо мной, как я давно это представлял. Мне снова очень страшно, но я не хочу останавливаться. Дышу так, будто вернулся с первой в жизни пробежки, но не хочу, чтобы мама узнала. Вздымающаяся от вздохов грудная клетка всё равно выдаёт. Втягиваешь в тягуче-приятный поцелуй, от которого давно натянутая ткань моих джинсов топорщится ещё больше, и осторожно приподнимаешь край толстовки. Я хочу быстрее, но ты не позволяешь. – Не торопись, – просишь и целуешь в лоб, чтобы не капризничал. Хорошо-хорошо, если для того, чтобы у нас случился первый раз, нужно подождать, пока я кончу от одних твоих рук, то я потерплю. Но ждать долго не приходится, всё же стягиваешь с меня одежду спустя два поцелуя и пару укусов. От контраста горячей кожи и холодного воздуха спальни, бегут мурашки. Но меня согревают твои руки, которые спустя столько моих мысленных истерик касаются выше талии. Кусаешь в шею и тут же целуешь мокро, касаешься пальцами соска, а второй опаляешь дыханием. Руками своими сильными гладишь так, что я вздрагиваю и не сдерживаю тихого стона. Крупицы сознания любезно напоминают мне о том, что я не хотел показаться бревном, и я зарываюсь в его длинные волосы, скребу по плечам, когда особенно приятно и касается губами низа живота. Так хорошо, что я снова хочу заплакать. Вздрагиваю сильнее обычного, когда он прекращает. Ник стягивает футболку, и я зачарованно провожу рукой по его торсу, будто это музейный экспонат, а не человеческое тело. Конечно не человеческое – ангельское. Он и есть ангел во плоти, учитывая, что до сих пор сдерживается. Перехватываешь запястье и целуешь сначала тыльную сторону кисти, затем открытую ладонь. Ни-и-ик… Ещё один поцелуй, и ты быстрой дорожкой спускаешься вниз, где я уже давно обнажён и возбуждён не по-детски. Опять ведёшь языком, отчего я жмурюсь и рукой пытаюсь сдержать рвущийся наружу стон. Когда привкус от руки становится почти металлическим, ты всё же прекращаешь, и на кровать едва заметно падает тюбик с чем-то. Смазка. Он тоже об этом думал. – Малыш, я не сделаю больно, – обещаешь, прежде чем начать меня растягивать. Даже остановиться не предлагаешь, потому что знаешь, что получишь отказ. Ты – не сделаешь, но больно по-любому будет. Не надо со мной, как с маленьким, Ник. Интернет уже давно сообщил мне, что не бывает без этого. Хотя, знаешь, если и так, то это к лучшему: наутро я точно буду знать, что мы это сделали. – Я знаю, Ник, – не только же меня одного успокаивать. Тяну на себя, чтобы опрокинуть и сорвать ещё один глоток твоего дыхания. От того, что содержимое тюбика холодное, весь сжимаюсь, даже там. Но ты и не делаешь всё сразу, сначала лишь смазываешь сам вход, и, только целуя в шею, вводишь первую фалангу. Ничего неприятного нет. Ты аккуратен так, будто в самом деле можешь мне навредить. Я уверен, что это не так, даже спустя ещё два пальца во мне и слишком глубокий толчок, от которого почти вскрикиваю. Ты незамедлительно останавливаешься, спрашиваешь. А всё, что я могу – это просить ещё. Всё, чего я хочу. И больше этого – я желаю только тебя в себе. Смазываешь прохладным гелем собственный член и, не спеша, приставляешь его к растянутому отверстию. Не входишь сразу. Ну откуда? Откуда в тебе столько терпения, что ты не завалил меня несколькими месяцами ранее? Закусываю губу, чувствуя, как стенки медленно впускают в себя головку, и понимаю, что паникую. Пока не выдаю себя. Ты постепенен и ангельски спокоен, не представляю как. Правда дрожь в руках выдаёт, как тебе хочется сорваться. Когда он входит на половину, предательски всхлипываю, и мышцы всё равно сокращаются. Только не это. – Маленький мой, милый, – ещё сотня уменьшительно-ласкательных – Мы можем прекратить. – Нет! Н-не надо, п-пожалуйста, не останавливайся… – прошу, не в силах сдержать рыдания и сжимая простынь. Ник страдальчески изламывает брови и снова целует, стирая подушечкой большого пальца слезу со щеки. Снова простанываю от боли, потому что Никита входит до конца одним движением. Этого так много, что мне кажется, меня разорвёт напополам. – Тише, тише, это всё, – соприкасаемся лбами, и я шмыгаю носом. Теперь есть время привыкнуть. Уверен, ты запаниковал не меньше моего. О том, что можно двигаться, краснея, приходится тебе сообщать. Возбуждение всё равно пересилило всё, что только можно, и я снова льну к тебе. Ну же, не сопротивляйся своим желаниям, я весь твой. Первые толчки ожидаемо напоминают о потерянной девственности, но закусываю губы и не даю усомниться в том, что это всё зря. Спустя пару минут вся боль исчезает совсем, остаётся только вздымающееся тело Ника, его ласкающие поглаживания и неудержимое желание. Прошу – уже не краснея – чтобы двигался быстрее, сильнее, глубже. До моей хрипоты. До нашего сбитого дыхания. Поначалу он пытается это контролировать, но, видимо, очередной мой стон будит в нём что-то дикое. Тихо рыча, вбивается до основания так, что слышны шлепки кожи о кожу, оставляет засосы и задевает что-то внутри Скулю, хриплю, выстанываю его имя. В голове только одно бесконечное НикНикНик, закручивающееся в спираль, как моё удовольствие, разгорающееся внизу живота. Этого жара хватает на то, чтобы тяжёлые белые капли оросили живот. Распахиваю глаза в удивлении. Я даже себя не касался. Из собственной нирваны меня выводит полу стон надо мной, и я восхищением пялюсь на Ника, чувствуя, как прошивает наслаждением и его тоже. Мы не видим ничего из-за накрывших с головой эмоций, но сплетаемся языками, руками и стукаемся зубами от напряжения. Оба заваливаемся набок, превращая наши касания в бесконечность, чувствуя друг друга, будто единое целое. Ощущаю себя пустым и заполненным до краёв одновременно. Восстановив дыхание, первое, что чувствую – запах Ника. Яблочный шампунь и что-то с ароматом школьных учебников. Опомнившись, прижимает к себе и целует в лоб, щёки, прикрытые веки и кончик носа. Я жмурюсь и улыбаюсь, пытаясь не рассмеяться. – Ни-и-ик, я в порядке! – прерываю эти его безмолвные извинения и тянусь поцеловать сам. Сегодня выходной, и мы не выберемся из постели до завтра абсолютно точно. Из кухонного окна веет прохладой. И это так хорошо…