так пропадает в миллионах навек самый дорогой человек

На самом деле, они были вместе всегда, всю жизнь. По крайней мере, так думает Антон, склонный несколько обобщать и преувеличивать, но, если по правде, то он почти близок к правде. Первое по-настоящему яркое воспоминание заполнено искристым солнцем, таким чистым и беззаботным, словно август не закончился ещё восемь с половиной часов назад, сменившись самым печальным (пока что Антон об этом не знал) днём за последующие одиннадцать лет. В этом воспоминании семилетний Антон, пока ещё наивно гордящийся ярким вместительным портфелем за спиной, крепко держал за руку не кого-то из родителей, а Арсения, уже четырнадцатилетнего, то есть — совершенно взрослого, но почему-то не перестающего искренне возиться с мелким. Во второй руке сладко пахли огромные гладиолусы, за щекой таяла слишком сладкая карамелька, выданная Арсением по большому секрету. В череде разноцветных воспоминаний некоторые выделялись особенно ярко, хотя, по сути, мало отличались от остальных. Антон ненавидел школу всей душой, и, если честно, класса до седьмого в памяти не отпечаталось ничего, в чём не было Арсения — бледного долговязого мальчика, жившего в соседнем доме, мальчика с огромными голубыми глазами и тёмными вихрастыми волосами, на строгом и всегда немного печальном лице которого солнце никогда не оставляло ни единой веснушки, в отличие от мультяшно конопатого Антона. Вот первые в жизни долгожданные каникулы, конец дождливого октября, — мерзкая погода (но, в первую очередь, — вредные родители) не оставляла возможности гулять и веселиться, поэтому Арсений, всегда собранный и молчаливый при взрослых, но ужасно весёлый и открытый при своём подопечном, часами читал вслух то Жюль Верна, то Александра Беляева, а то и вовсе Туве Янсон, щедро дополняя авторские идеи своими, чтобы непоседливому Антону было интереснее слушать. Вот конец декабря, и Антон, прикусив кончик языка, старательно вырисовывал на большом листе всех героев прослушанных книг, которые больше всего нравились самому Арсению. Работа ему откровенно не нравилась, и он неумелыми печатными буквами подписывал персонажам смешные реплики, чтобы и они поздравили Арсения с Новым Годом. А вот Арсений, вместо того, чтобы гулять с друзьями, или девчонками (от одной мысли о них Антона начинало тошнить, фу), терпеливо объяснял Антону, как пользоваться таблицей умножения, и тот специально делал вид, что не понимает, чтобы старший посидел с ним подольше. Второй класс: весенние каникулы, и Антону ужасно хотелось кататься на велике и залезть куда-нибудь, куда залезать нельзя, но оценки за третью четверть оказались слишком плачевными, и вредные родители наказали его лишением прогулок. У Арсения было уже очень много взрослых, Антону не понятных дел, но он всё равно каждый день навещал, чтобы немного поднять настроение. Третий класс: первое сочинение на какую-то глупую, ужасно скучную тему, и Арсений, смешно хмурясь и покусывая кончик карандаша, придумывал текст, а Антон записывал за ним, старательно отступая красные строки и почти не забывая ставить заглавные буквы в начале каждого предложения. Август перед четвёртым классом: Антон уже чувствовал себя взрослым и умудрённым жизнью, но всё равно втихаря ревел в подушку, потому что Арсений закончил школу и поступил в институт, а дурацкие родители, ничего не понимающие в жизни, увозили его, Антона, на дачу, лишая всякой возможности провести последние беззаботные деньки с лучшим другом. В пятом классе Антон получил первую в жизни любовную записку, и показал её уже по-настоящему взрослому Арсению, всё никак не перестающему оставаться рядом с малым, хотя разница в возрасте становилась всё более очевидной и мешающей жить. Арсений советовал записку проигнорировать, если Антон не собирается отвечать взаимностью, и тот кивал так жарко, что шея начала болеть. Антон ужасно скучал по Арсению и всем сердцем мечтал подрасти поскорей, стать тоже взрослым, таким, чтобы Арсению было с ним на самом деле интересно, как раньше, как в детстве. Арсений рассказывал о своих новых друзьях, о театральной студии, которую посещал в тайне от родителей, и Антон, прогуливая уроки и дополнительные по биологии, сбегал на каждый спектакль, хоть и не понимал ровным счётом ничего. Седьмой класс вытянул его чуть ли не в полтора раза, но вдруг стало очевидно, что роста катастрофически не достаточно, чтобы притягивать к себе всё внимание Арсения, всё ещё бледного, но необратимо изменившегося, почти мужчину уже, особенно — на фоне долговязого и нескладного, лопоухого и шебутного Антона. Арсений пришёл на выпускной и улыбался так гордо, словно это он воспитал, вырастил, добился получения скорбно средненького аттестата. Впрочем, — это было очевидно даже родителям Антона, — все эти сомнительные достижения и есть заслуга исключительно Арсения. На самом деле, воспоминаний было примерно в тысячу раз больше, но некоторые — не по содержанию, а по неуловимой, непонятной важности — выделялись среди прочих самыми яркими слайдами. Антон, наконец, почувствовав себя по-настоящему взрослым, достойным общения на равных, был счастлив, но совсем недолго, потому что вскоре Арсений как-то торопливо уехал в Петербург, чтобы покорять театральные подмостки, и вот тогда и без того жалкий энтузиазм учиться дальше в Антоне окончательно угас. На первом курсе выбранного мамой института Антон, как любой новоиспечённый студент, попробовал завести отношения, но они не приносили никакой радости, только усталость. Появилась целая прорва друзей — самых разных и очень интересных, и с ними было по-настоящему весело, особенно, если удавалось раздобыть портвейн и папиросы, но вся жизнь всё равно казалась вынужденным компромиссом, мириться с которым становилось всё сложнее с каждым днём. Арсению там, в далёком Петербурге, влюблённому в этот город (и, наверняка, в какую-нибудь ужасную девицу), полному амбиций и ожиданий, исполнилось двадцать пять, но Антон даже не смог его поздравить, хотя бы по телефону. И вот тогда он подумал, что Арсений из его жизни пропал насовсем, навсегда, непоправимо, и тому была добрая сотня причин: разные города, разные темпераменты, разные увлечения, всё более очевидная пропасть разницы в возрасте. Наверное, это закономерно и даже логично, и дружбу, зародившуюся в самом начале жизни, какой искренней бы она ни была, невозможно пронести через всю эту жизнь. И смириться бы, погрустить, запить горе, да забыть, продолжить балаганить и веселить публику весьма недурными сценками в КВН, влюбиться всё-таки, подумать о будущем… Но без бледного худенького Арсения, голубоглазого внимательного Арсения, всегда во всём поддерживающего Арсения, смешливого, но строгого Арсения, без всего Арсения целиком — это самое будущее представлялось тоскливой унылой вереницей незапоминающихся событий. — Почему, — сглатывая волнение в голосе, спрашивал Антон, прижимая трубку к уху и затягиваясь ужасно крепкой папиросой так, чтобы Арсений не слышал этого, — ты провожал меня на линейку в первом классе? — О, точно, было такое, — Арсений тихо смеялся, щедро выделив на разговор один из будничных вечеров. — Кажется, твои родители были чем-то ужасно заняты, наверное, по работе — я уже и не помню. Но твоя мама попросила мою выделить тебе сопровождающего в моём лице. Ты тогда, кажется, был не очень расстроен. — Конечно, не был! С тобой всегда было веселее, чем с ними. — Ты бы не курил, Тош. Ты уже большой, дело твоё, но эти папиросы — такая дрянь. Антон тогда отчаянно краснел, но, вместо того, чтобы перестать, только затягивался громче, больше не прячась. — Дрянь ужасная, но выбирать не из чего. — Совсем от рук отбился. — А нечего было от меня уезжать. Антон тогда смеялся очень громко, изо всех сил стараясь скрыть грусть в голосе, потому что последнее, что он хотел бы делать — обвинять Арсения в чём-либо. А Арсений послушно делал вид, что ничего не заметил. — Ты уже, наверное, совсем длинный стал? — Сто девяносто пять. — Ого, меня перерос! Твоё упорство, да в нужное русло… — В какое, например? — Да хоть в учёбу. — Ой, не занудничай. Это такая всё скукота, я с ума схожу. И не понимаю ничего, ничегошеньки. Разговаривать с Арсением, пусть и по трескучему телефону, Антон был готов буквально сутками, о чём угодно, пусть и об учёбе, на несколько десятков минут представлять, что они, как раньше, рядом и дружат. — Я очень по тебе скучаю. — Что? Прости, я отвлёкся немного, что ты сказал? Антон своё глупое признание не повторил тогда, потому что услышал на фоне далёкий, но отчётливо весёлый звонкий девичий голос, и в груди стало жарко. — Твоя девушка? — Пока не знаю, может быть. — Ладно, тогда не буду отвлекать. Пришли приглашение на свадьбу. Вешать трубку, не дождавшись ответа — было очень глупо и совсем не взросло, но жар из груди вспышкой поднялся к лицу, сдавив голос, и брызнул на щёки, защипал в глазах. Там у Арсения — своя жизнь, новая и простая, понятная, хорошая, интересная жизнь, прекрасно проходящая и без Антона, который, конечно же, навсегда останется соседским малым — не больше. От этого осознания тогда стало ужасно обидно, так горячо и оглушительно обидно, что Антон ходил молчаливым и грустным несколько дней к ряду, вызывая подозрения и тревоги у многочисленных, но бесполезных друзей. Он скучал. Волком скучал, по кругу прогоняя в памяти самые любимые воспоминания из беззаботного своего детства, когда казалось, что Арсений будет рядом вечно. Воскрешал новые и новые картинки, крохотные мгновения их дружбы, которой, возможно, никогда и не было. И правда — ну с чего бы умному, красивому, талантливому, начитанному, смешливому — сначала мальчику, а потом и юноше — дружить с бестолковой малявкой? Дружба — дело взаимное, но Антон-то, в отличие от самого Арсения, ничего ему дать не мог, только слушать, раскрыв рот, и прислушиваться к каждому совету. Только не дружат из-за такого, разве что опекают — максимум. Так Антон, почти девятнадцатилетний, нервный и чувствительный, узнал, что сердце — трудолюбивая мышца, всего лишь перекачивающая кровь, — может разбиться, и даже делать для этого ничего не нужно, просто осознать правду. И ещё — остаться совсем одному. Сколько себя помнил, Антон всегда был один, один-одинёшенек, если Арсения не было рядом. Петербург он ненавидел всей душой, почти до слёз. И ненависть эта — чистая, горячая, глупая, — помогала держаться наплаву, не подпускать к сознанию слишком очевидных, слишком неправильных мыслей. С учёбой дела начали обстоять всё хуже и хуже, и всё чаще хотелось отчислиться, чтобы спокойно заниматься тем, что приносило хоть какое-то удовольствие — юмором. Это, напротив, получалось очень хорошо (по крайней мере, так казалось самому Антону), и даже Юля — участница городской сборной по КВН — хвалила Антона больше, чем кого бы то ни было ещё. Арсений позвонил сам, в середине апреля, за несколько дней до дня рождения Антона, и голос его был уставшим и тихим. — Случилось что? — Беспокоишься? — Нет, — врал Антон, которого прозорливость уже-не-друга застала врасплох. — Вот ещё, что мне, делать больше нечего, как за взрослого мужика беспокоиться? Арсений тихо смеялся в трубку, долго молчал, словно не знал, для чего позвонил. — Ты меня не поздравил. — Извини, забыл, — снова врал Антон, нервно накручивая на палец витой телефонный провод. — С прошедшим. — А ты стал настоящим милашкой. — Просто куча всякого происходит, всего и не упомнишь. Конечно, он помнил — все дни до, и двадцатого, и все дни после. Помнил, придумывал самые безумные и нелепые поздравления, но набрать заветный номер так и не решился, не будучи готовым опять услышать женский голос на фоне. — И не важно, не особо люблю все эти праздники. В конце концов, я просто стал на год старше, чем был, и всё. — Ты чего грустный-то такой? — Бутерброд не вкусный, — шутил как-то вяло, неубедительно, и Антон жмурился до звона в ушах, пугающе чётко осознавая собственное бессилие перед грустью неописуемо отдалившегося, но всё так же важного человека. — С девушкой расстался. — О, вот как? Ну, значит, она дура полная. — Спасибо, Тош. Но я сам её бросил. — Всё равно дура. Если бы я был твоей девушкой, я бы не допустил, чтобы ты меня бросил. Арсений тогда только глухо хмыкал в трубку, может, не оценив порыва, а может, по старой памяти, не акцентируя внимания на том, что Антон опять сам себя удушающе смутил сорвавшейся с языка откровенностью. — Да, наверное, она именно такая… Но всё равно как-то грустно. — Другую найдёшь, тоже мне, трудность. — Ну, а у тебя как? Жениться ещё не надумал? — Я вообще никогда не женюсь — мне и без того достаточно нескучно живётся. — Хотел домой приехать, навестить всех… Но что-то как-то слишком много дел. Мне большую роль дали, кстати. — О, поздравляю. — Не спросишь, какую? — Я всё равно в этом не шарю. — И то правда… А ты не меняешься, Тош. Всё такой же балбес. — Некому меня воспитывать. — Прости, — как-то слишком проникновенно говорил Арсений, и Антон не решился шутить в ответ. — Ничего. Такая жизнь, все дела. — Я тоже скучаю. Это оказалось для Антона как-то слишком, с перебором, и он не нашёлся, что ответить. Хотя бы потому, что Арсений сказал «тоже»: всё и так знал, без всяких там слов. — Ну, ты всё равно приезжай, как сможешь. Тут нихрена не изменилось, ни на капельку — ностальгируй хоть до икоты. — Приеду, — обещал Арсений, — как-нибудь обязательно приеду. В свой девятнадцатый день рождения Антон напился буквально до позеленения, настолько, что веселиться как-то перестало получаться. С шумными друзьям резко стало отвратительно скучно, и он, наплевав на реакцию родителей, приполз домой, даже не придумав ни единого бесполезного оправдания: просто разулся, доплёлся до своей комнаты, упал лицом в подушку, и вдруг ясно осознал, что оглушительно грустно трепетно огромно в Арсения влюблён. Влюблён сейчас, и всегда был, пусть и по-детски, наивно и чисто, но всю его жизнь, с самого её начала, он был в Арсения влюблён, и ничем другим его чувства не были и не могли быть. Осознание это — внезапное, пьяное, неоспоримое, — оказалось таким огромным и мощным, что не оставило места ни удивлению, ни стыду. И не так, чтобы Антон хоть когда-нибудь задумывался о том, что любовь может делиться на цвета, быть «правильной» или «неправильной», но в тот момент, лёжа у себя в крутящейся от алкоголя комнате, он твёрдо понял одно: рассказывать об этом чувстве нельзя. Никому. Никогда. Даже под страхом смерти — нельзя. Ни друзьям, ни родителям, ни — боже упаси! — Арсению. Эти чувства, слишком неуместные даже не из-за того, что к парню, а от того лишь, что к другу детства — необходимо запереть в самом глубоком подвале души, навесить сто тысяч надёжных замков, и оберегать эту тайну ревностно и бдительно. До конца всех времён, а то и дольше. Быть с новым собой оказалось очень трудно. Жалкая надежда на то, что утром странные откровения и не вспомнятся, рассыпались в труху, как только сознание вернулось в тяжёлую похмельную голову. Потому что первое, что Антон почувствовал в первое утро своего девятнадцатилетия, было не тошнотой, не головной болью, не жаждой, но лишь огромной, болезненной, грустной нежностью, густо замешанной на тоненько свербящей изнутри тоской по светлым внимательным глазам. Быть новым собой оказалось слишком трудно, потому что каждая мелочь — в квартире, в городе, в мыслях — постоянно возвращали к Арсению: Тут он сидел, скрестив ноги, и запоем вслух читал «Двадцать тысяч лье под водой». Тут они шли из школы, и уставший Антон, терпеливо ждавший, пока Арсений закончит свои уроки, обстоятельно рассказывал, как прошёл его маленький день. В этом магазинчике, которому уже, наверное, пара сотен лет, Арсений по пятницам покупал Антону сладости, если тот за всю неделю не получил ни единой двойки (хотя, если и бывали дурные отметки, всё равно покупал). В этот чайник Арсений наливал воду из-под крана, чтобы сделать Антону слишком сладкий — вопреки просьбам его мамы — чай. В этом парке Арсений учил Антона кататься на велосипеде и терпеливо прикладывал подорожник к рассаженной коленке. Шрам от той ссадины можно рассмотреть и теперь, и Антон завёл привычку трогать его, задумавшись о чём-то. Мама у Антона всегда была хорошей и любящей, но никогда сына не понимала, наверное, слегка разочарованная в том, что он вырос совсем не таким, как ей того хотелось: слишком безалаберным, слишком лёгким, слишком ребячливым, слишком безответственным. Но, глядя на всё более тихого и нервного сына, однажды вечером, она сказала так: — Я не буду просить тебя рассказать, что случилось, дорогой — всё равно не поделишься. Но, мне кажется, что тебе стоит поехать куда-нибудь… Поступить в какой-нибудь институт, где будет поинтереснее. Ты слишком большой для нашего маленького города, Тош. Почему бы тебе не попробовать устроиться, например, в Петербурге? Там и Арсений сможет за тобой приглядеть. Это был первый и последний раз, когда Антон плакал при матери, не в силах объяснить свою реакцию, но благодарность в нём на пару минут по силе затмила даже нежную тоску по Арсению. Сборы были суматошными и нервными, за которыми Антон так и не набрался смелости позвонить Арсению. То ли боялся, то ли просто не знал, как объяснить свой внезапный приезд. В конце концов, он знает телефонный номер и всегда может позвонить (если ещё мамы не обсудили всё, а они обсудили, и значит, Арсений всё равно уже был в курсе). Нагруженный двумя сумками и щедрой суммой, собранной родителями по всем знакомым, Антон сел в поезд до Петербурга, и по-настоящему испугался. Не за своё будущее, но за своё сердце. Ведь теперь можно будет снова попытаться вернуть утраченную расстоянием дружбу, и это прекрасно, но. Но теперь эта самая дружба нахрен не нужна, вот в чём весь ужас. Поезд, казалось, тащился просто невыносимо медленно, и размеренный стук колёс словно отсчитывал секунды до катастрофы. Антон за часы в пути успел известись почти до невменяемого состояния, не сомкнул глаз ни на мгновение, скурив в тамбуре полторы пачки вонючих крепких сигарет. Сердце заполошно стучало в груди, заполняя собой всё тело, и к утру не только тошнило, но и страшно болела голова. За окнами поезда уже появлялись городские пейзажи, когда Антон только начал задумываться о том, что ему стоит делать, выйдя с вокзала. Куда идти, где искать жильё, как хотя бы сориентироваться в незнакомом городе. — Тош! Шастун! Антон обернулся, только почувствовав на своём запястье крепкую хватку. — Прёшь, как танк. Арсений — неуловимо незнакомый, новый, повзрослевший, — улыбался широко и искренне, глядя на того, кого вырастил буквально с пелёнок. А Антон стоял — дурак дураком — вцепившись в свои сумки, не обращая ни малейшего внимания на толчею, на людей, спешащих к своим родным, близким, к своим домам. Свой настоящий Дом Антон обрёл именно в то мгновение, когда увидел Арсения через — подумать только! — почти два бесконечных года муторной, невыносимой разлуки. Арсений теперь смотрел на него снизу вверх, и лицо его стало чуть грубее в чертах, но глаза были такими же светлыми и лучистыми, как всегда. Антон сумки бросил на перрон, и подался вперёд, обнимая, наконец, не скрывая, как скучал. — Арс… — С приездом, Тош. Я очень рад, что ты приехал, давно пора. Давай, пошли, мы мешаем всем подряд. — Плевать мне. — Ну-ну, неудобно тут радоваться встрече. Пошли, я совсем рядом снимаю квартиру. Остановишься у меня пока? Квартирка оказалась совсем крошечной и удручающе запущенной, но всё равно в каждом миллиметре чувствовалось присутствие Арсения. Арсения. Арсения! Антон никак не мог справиться с собой, определиться, чего ему хочется больше: говорить без умолку, или просто молчать, рассматривая. Арсений, конечно, как всегда вёл себя, как старший: указал, куда поставить сумки, отправил в душ, сам позвонил маме Антона, сообщив, что тот успешно добрался, поставил слегка помятый с одного бока чайник на плиту. — Спал в поезде? — Ни секунды. — Хорошо, тогда, ложись? Ни за что не поверю, что ты перестал быть соней. — Я в порядке, — зевал Антон, не скрываясь, глядя на Арсения в упор, и сердце в нём заполошно стучало, выливаясь на щёки пятнами румянца. — Как скажешь, — Арсений улыбался теперь ещё красивее, чем раньше, и Антон как-то обречённо думал, что справиться с собой у него точно не получится. — Тогда, завтрак. Я не весть какой кулинар, но что-нибудь сейчас соображу. — Какой же ты вымахал! — говорил Арсений и улыбался, как в когда-то забытом детстве, словно рост, это личное достижение Антона, а не взбалмошной природы. — Как ты в кровати помещаться будешь? — Поджав ноги. — Пожалуй… У меня тут со спальными местами туговато, но на днях один мой друг обещал подогнать раскладное кресло. Антон тогда вообще не разбирал смысла слов, улавливая только интонации, в которых — вопреки переживаниям последних месяцев — слышалась только радость от долгожданной встречи. И от осознания этого сердце вовсе слетало с катушек, пытаясь вырваться из груди. — Прости, но мы отпразднуем встречу завтра, ладно? У меня с утра работа, часов до трёх попытаюсь управиться, а потом весь твой. Я тебе оставлю ключи, чтобы ты мог отправиться на прогулку. Антон любил его так сильно, что бездумно кивал, на всё соглашаясь, и, кажется, за несколько часов произнёс не больше двадцати слов. Арсений, в какой уже раз, не стал акцентировать на этом внимания и задавать смущающих вопросов, но смотрел словно исподтишка, внимательно и озадаченно. — Я тебе всякого от твоих родителей привёз. Целую кучу всего, честное слово –там моих вещей всего ничего влезло. — Зато, — Арсений улыбался искренне и хорошо, — нам будет, что есть. В тот день Антон был счастлив, как ещё никогда в своей жизни. Всё изменилось ближе к ночи, когда Арсений объявил отбой, и Антон осознал, что в единственной комнате стоит единственная же кровать, пусть и довольно широкая, но всё же. — Эм… мы вместе будем спать? — Как в детстве. Наверное, эта отсылка останется между ними навсегда, и этого не изменить. Навсегда Антон будет для Арсения малым, привычным и не повзрослевшим. — Ложись к стене, чтобы я утром через тебя не перелезал. Мне вставать рано, но ты спи, сколько влезет. Антон послушно юркнул тогда к стене, и, на всякий случай, даже крепко зажмурился, чтобы не видеть — ни в коем случае не видеть! — как Арсений, в одной футболке, гасит свет и ложится рядом. Выдохнуть никак не получалось, а Арсений, устроившись на боку и подложив ладонь под щёку, внимательно смотрел через темноту на своего гостя. — Тош? Тебе неприятно? — Нет, конечно. — Не можешь с парнем в одной постели спать? — С парнем — не могу. Но это ты, с тобой нормально. — Вот как… а чего не дышишь тогда? Со словами у Антона всегда было так себе, а с такими важными — вообще катастрофа, и он мучился, подбирая ответ. — Ну… Просто понять не могу, кто ты. Тот Арсений, которого я всю жизнь знаю, или какой-то другой мужик, только внешне похожий. — Удивительно, — тихо-тихо отвечал Арсений каким-то странным голосом, — как ты повзрослел… А я и сам не знаю… Наверное, и то, и другое. Конечно, я изменился, Тош — как без этого? Большой город, много интересной работы… Но не думаю, что я как-то изменился для тебя. В смысле, всего два года прошло, я бы не успел… — Мы перестали дружить намного раньше, чем ты уехал. — Обижаешься? — Ужасно. Как бы там ни крутило грудь тайной, немой любовью, с Арсением Антону всегда было пугающе легко быть честным. — Прости?.. — тёплая ладонь легла на угластое плечо, точнее, на его очертание под толстым ватным одеялом, и Антон едва не вздрогнул. — Хорошо. Просто мне нужно время. — У тебя его сколько угодно, малой. — Вырос твой малой, — бурчал Антон, - ты же сам сказал. В башке тараканов на целого взрослого, будь спокоен. — Это-то меня и беспокоит, — Арсений улыбался, мягко и по-взрослому, что успокаивало Антона, постепенно возвращая всё на привычные круги. — Но ты мне расскажешь? Ты ещё мне доверяешь? — А я кроме тебя никогда никому и не доверял. Молчали, и оба смотрели прямо перед собой: Антон — в стену, Арсений — в напряжённый лохматый затылок. И обоим было неловко, неспокойно. — Я действительно очень рад, что ты приехал. Тебе понравится Питер, я познакомлю… — Не хочу я ни с кем знакомиться. Пока что. Лады? — Лады. Спи тогда. Арсений Антона всегда воспитывал, но, вместе с тем, неустанно ему уступал, поддавался и шёл на поводу, но сейчас это возвращение в детство обоим казалось странной, словно не совсем уместной уловкой. Антон дремал под мерное дыхание своего любимого человека, и ни о чём не думал, ни о чём. Утром — поздним, солнечным — он несколько секунд силился понять, где находится, а вспомнив, наконец, улыбался, как дурак, сонно глядя в незнакомый потолок. На подушке рядом лежала записка, аккуратным почерком подробно объясняющая, что стоит съесть, как пользоваться ключами и куда сходить, но Антон ограничился выполнением только первого пункта, после чего вернулся в кровать, и, робея, как неумелый, но удачливый вор, осторожно ткнулся носом в пахнущую Арсением подушку. Кажется, в эти долгие ленивые минуты, он был счастлив настолько, что и расплакаться было бы не стыдно. Идти никуда не хотелось, хотелось просто дышать этим воздухом — едва уловимо пыльным, непривычным, сочным, наполненным отзвуками запахов жильца, — и больше ничего. Успеется ещё, всё успеется. Арсений вернулся в половине четвёртого — бодрый, энергичный, деловитый. Оценил обстановку и разулыбался, озаряя квартиру ярче солнца и лампочки под потолком, лишённой абажура. — Каков лентяй. Никуда не ходил? — Не-а. — Поел хоть? — Да, пап. Это обращение всегда было их любимой шуткой, и сейчас она возвращалась в их жизнь приятным, скрепляющим воспоминанием. — Я принёс коньяк. Никогда не думал, что буду тебя спаивать, но через это, видимо, должен пройти каждый отец. — Ничего, я тебя сам научить могу, как стоит пить. Сидели на кухне, Антон разбавлял коньяк колой и, наконец, говорил и говорил, как ему и должно, не умолкая и перескакивая с темы на тему. Хотя сам был уверен, что рассказать ему вообще не о чем. Арсений больше слушал, чем говорил сам, только вопросы задавал, подталкивающие к новой болтовне, и улыбался. Потом даже достал щербатое блюдце, разрешил курить, только окно открыл. Смотрел на курящего своего подопечного внимательно и немного удивлённо. — Тебе идёт курить, как бы странно это ни звучало. Не выношу запаха табака, но от тебя как-то нормально даже. Антон, так-то, пить и правда умел, но сейчас, расплавленный радостью, упустил момент, когда стоило остановиться, и старательно навешанные на душу замки стали трещать, скрипеть, рассыпаясь на глазах. А остановить — да что там, даже испугаться, — Антон как-то не успел. — Завёл себе новую подружку? Арсений вдруг смутился, сделал слишком большой глоток неслабого коктейля, закашлялся. — Нет. Всё как-то не клеится. Может, от того, что моё сердце занято. И, кажется, это неизлечимо. — Ого. Антон, конечно, сразу загрустил. Буквально захлебнулся в своей грусти — горячей, острой, злой и душной. Тут же захотелось срочно уехать обратно, сдаться, спрятаться от этих новостей, от возможных разговоров на эту тему. Он был готов даже сказать о своём пьяном намерении, но именно в этот момент что-то щёлкнуло, и свет во всей квартире погас, погрузив их в непроглядную с непривычки темноту. — О, чёрт, опять… — Арсений звучал раздражённо. Скрипнул его стул, с грохотом открылся ящик. — Тут так бывает, Тош. Иногда света целые сутки может не быть. Потом чиркнула спичка, и на столе в лужице жёлтого света появилась длинная, чуть погнутая парафиновая свечка. — Извини, но я тут бессилен. Уезжать сразу расхотелось. Живой огонёк — маленький, но яркий, — как-то резко примирил обиду, сделал мир крохотным, замкнутым, только для них двоих. — Она что, тебя не любит? — Кто? — Ну, та, кто твоё сердце украла. Антон устроился на стуле с ногами, кое-как подпёр щёку рукой, глядя на Арсения, в жёлтом мягком свете такого красивого, что сердце ёкнуло. — А… Да, наверное. Там всё очень сложно, Тош. Максимально сложно. И, наверное, без шансов. — Ты дурак? Ты же красивый такой, и умный, и весёлый, и взрослый, и внимательный, и заботливый, и красивый, и добрый, и ещё красивый, — как можно в тебя не влюбиться? Арсений смеялся тогда, только как-то неуловимо печально, глядя на Антона через пламя медленно тающей свечи. — А я вот тоже влюблён по уши, — вдруг сказал Антон, и вспышкой покраснел. — И тоже без шансов. — Ты дурак? — Арсений явно передразнивал, и от этого Антону было так хорошо. — Ты же вон какой. — Какой? — Хорошенький. Длинный. Обаятельный, весёлый, хоть и шумный. Честный, открытый, искренний. — Да толку-то? — Вот и в моём случае всё без толку. Антону хотелось тогда его обнимать, до хрипоты доказывать, что Арсений — лучше всех во вселенной, и что какая-то слепая идиотка не стоит его внимания, но не осмелился. Коньяк грел вены и глотку, в голове шумело, язык делался непослушным и ватным. — Арс… Как и в детстве, так и сейчас, несмотря на то, что слишком давно они не были так близки, как хотелось бы, с любым вопросом, как и раньше, Антон мог обратиться только к одному человеку, человеку, которого трепетно любил всю жизнь. — М? — А ты как думаешь — бывает любовь какая-то не такая? — В смысле? — Ну, — Антон, конечно, запинался, но если сознаться только на половину, не добавляя «тебя», ведь ничего страшного не случится? Арсений точно его не будет ругать. — Ну, неправильная. Типа, такая, что нельзя такой любовью кого-то любить. — Человека? — Конечно! — Антон пьяно смеялся, прикуривал от свечи, но после замер в ожидании ответа. Выхваченные мягким жёлтым светом черты лица напротив стали строгими и уверенными, когда Арсений качнул головой. — Нет. — Но… — Многие скажут «да», Тош, но это не правда. Не бывает «какой-то не такой» любви, запомни это. Не всегда мнение большинства — верно. Если ты любишь кого-то, искренне любишь, если ты хочешь этому человеку только хорошего, то это и есть «правильно». У любви нет ни цветов, ни рамок — глупости всё это. Антон глазами хлопал, вовсе не ожидавший такого уверенного, настолько нужного ответа. И очередной замок, скрывающий в душе сокровенную тайну, развалился, не оставив от себя и воспоминаний. — Вот как… это хорошие новости. Это очень хорошие новости, а то я чуть с ума сам себя не свёл. Но ты, как всегда, всё во мне расставил по местам. Арсений всё ещё смотрел внимательно, пил маленькими глотками, пальцем собирая крошки пепла у блюдца. — Расскажешь? — Не уверен, что это хорошая идея. — Мне, если что, не важно, кто это. Совсем не важно. — Правда? — Да, ведь это ты, я тебя всю жизнь знаю. Антон едва не сказал это самое «тебя», но в последний момент прикусил язык, вместо этого осторожно выговаривая: — Ну… Арс, там правда всё очень сложно. Если моя мама узнает, её инфаркт хватит. — Парень? — Да. Антон краснел, кашлял дымом, махал нелепыми руками-крыльями, едва не уронив на пол стакан с новой порцией коньяка с каплей колы, ужасно смущался. — Ну и что? — Арсений, напротив, звучал мягко и спокойно, чтобы успокоить разбушевавшегося от эмоций Антона. — Если бы просто парня, Арс, всё было бы намного проще. — Хочешь, кое-что скажу? — Давай. — Я тоже в парня влюблён. Поэтому с девушками и не клеится. Вот думаю, может, это я невольно таким тебя воспитал? Я же всё время рядом был… От новостей Антон замер и крепко-крепко зажмурился, чтобы хоть как-то унять подступившую к горлу панику. Воздух в маленькой кухне стал горячим и густым. — И знаешь, — продолжал Арсений с пьяным вздохом, — что самое удивительное? Удивительное и, вместе с тем, до смешного простое? — Нет, не знаю. Что? Арсений выглядел на самом деле не спокойным, а просто каким-то обречённым. Но язык был ватным не только у Антона, а алкоголь в таком количестве ломает рамки в каждом. Ещё и свет — мягкий, потусторонний — такой, что никак без откровенностей. — Я не влюблялся в него никогда. — В смысле? Арсений вдруг поднял глаза, и взгляд его был влажным и напуганным, как у ребёнка, выросшего и взрослого, но всё же ребёнка, беззащитного перед собственным сердцем. — Антон, я всегда его любил, всю жизнь. Любил малышом, едва учащимся ходить, любил смешным лопоухим ребятёнком. Не по-братски совсем — мне это всегда было очевидно, просто времени у меня было в достатке, чтобы это принять. — Чего? — Первый раз в школу его вёл за руку, — Арсений улыбался так нежно, что Антон забыл, как дышать, и просто слушал, всем собой, каждой клеткой. — Учил писать и считать, книжки ему читал, чтобы хоть что-то знал — слишком неспокойный, чтобы читать самому. Да, это было странно: он был совсем крошечным, а я — почти взрослым, отчаянно взрослеющим и уже всё понимающим, но сердцу же не прикажешь. Потом с ним уроки делал, следил, чтобы не прогуливал сверх меры… — Арс!.. — … А потом стоял на его выпускном, и гордился им так, что чуть не расплакался. Понимаешь? Всю свою жизнь я любил его, этого ребёнка, который рос на моих глазах, пока не превратился в… — не подобрав слов, Арсений лишь мягко указал рукой на притихшего Антона, и только теперь отвёл взгляд. — Только, пожалуйста, не думай обо мне плохо. Мои чувства всегда были чистыми, абсолютно искренними, я никогда не думал о тебе… всякого. И рядом оставался не для того, чтобы однажды получить шанс, а потому что не мог быть не с тобой. — Но ты уехал, — хрипело напряжённое горло между глубокими затяжками. — Да. От себя уезжал, очень надеялся, что смогу забыть, успокоиться, переключиться. — Тебе было семь, когда я родился! — Да. Почти двадцать лет в себе это таскаю. Антон, пожалуйста… — Чистое, говоришь? Невинное? Даже теперь? Голова кружилась, но коньяк был не при чём. Ладони мокли, кровь пульсировала в висках. Всё казалось нереальным, суматошным сном, после которого просто не получится жить, как прежде. — Да. Да. Нет. Антон всегда был импульсивным и легко поддавался своим порывам, и вот в этой крохотной кухне, в горячей темноте, разбавленной пятном живого света, скрипел его стул, отодвигаемый рывком, и ноги путались, угол стола больно врезался в бедро, оставив синяк, но не осознание этого. — Арсений!.. Ты вообще что такое говоришь? Ну-ка сознавайся — это враньё? Так не бывает! Ты же врёшь, да? — Не вру, — Арсений звучал твёрдо, снизу вверх глядя на вставшего рядом затравленным, несчастным взглядом. — Не вру, Антош, я… Я бесконечно сильно тебя люблю. Всю жизнь. — И не как брата? — Нет, прости. — Какой же ты… ты! Мне на голову не налезает, я, может, сплю? — Хорошо, — неожиданно соглашался Арсений, как всегда ему поддаваясь. — Утром сделаем вид, что это был сон. Что-то в груди у Антона тогда, наконец, взорвалось — оглушительно и ярко — и взрывной волной его подтолкнуло на напряжённые колени, помогло обнять за плечи, прижаться всей своей длинной громадой. — Я так сильно, — шептал суматошно, носом в горячую шею, в истерично бьющуюся жилку, утыкаясь, — тебя люблю. Пожалуйста, пожалуйста, пусть ты не соврал. Я тебя… я всегда тебя любил, только понял поздно, когда ты уехал, оставил меня один на один со своим сердцем, Арс… Я чуть с ума не сошёл, думал, я неправильный, а ты тут… И такое! Пожалуйста, пусть это правда, я же не смогу, если это всё неправда, я рехнусь… Их первый поцелуй был неловким и очень осторожным, потому что каждый вслепую шёл по тонкой хлипкой жёрдочке, неуверенный в том, что он, поцелуй этот, допустим и возможен. Но он был, и был самым искренним, долгожданным, откровенным куда сильнее любых слов, трепетным и чутким, долгим-долгим, длящимся, пока свечка, с тихим шипением, не погасла, вздрогнув, в лужице парафина. Арсений держал горячее лицо в ладонях, помня, что он — старший и главный, и теперь ответственный за них обоих несказанно больше, чем раньше. — Не оставляй меня больше. — Никогда не оставлю. — Дураки мы с тобой, а… Могли же раньше… — Не могли, Тош, раз не смогли. Но ты только не бойся ничего, ладно? Я же рядом, я не допущу ничего плохого, обещаю. — И никаких «пап» больше. И никакого «малой», пожалуйста. — Да, душа моя. Да. Потом, безусловно, бывало всякое, но никогда, ни на одно мгновение, Арсений не отпускал руки Антона, как держал в далёком детстве, и будет до далёкой старости. Путь их был непростым, но захватывающе интересным — куда там детским книжкам! — приведшим их в Москву, на телевидение, к новым близким друзьям, которым захотелось открыться, к новой, изумительно хорошей, простой в сущности жизни, к жизни, полной всепрощающей честной преданной настоящей любви. OWARI