боль и наркотик
25 марта 2021 г., 03:04
Мир полон красок: цвета, приглушенные или же громкие звуки, ежесекундно сменяющиеся картинки перед глазами, улыбки или же грусть на лице прохожих, разнообразие запахов, море удовольствия, ещё больше грусти и больше всего стресса, депрессии, проблем и драм в каждой из наших жизней. Ежедневные случайности, от которых и хорошо, и плохо, и грустно, и радостно. Постоянные ощущения чего-то, ненужные картинки, которые маячат перед глазами и их так сильно хочется стереть напрочь из жизни. Забить на повседневную суету, забыться, запереться в своем отдельном мире и не вылезать оттуда целыми днями напролёт. Забыть про всё насущное, грезить, и думать только о чем-то своём.
Чёрт, как смешно получается. С одной стороны — хочется присутствовать в мире и получать такие редкие моменты радости, счастья и веселья, а с другой — отречься от всех, сделать так, чтобы тебя забыли и не было тех бесячих проблем, стрессов и грёбаных депрессий. Какое-то раздвоенное чувство. Непонятное для тугой башки простого смертного. Такое, что может показаться болезненным и такое, что многим сразу же захочется побежать к докторам, дабы вылечить эту странность. Чтобы избавиться от неё.
Ха, как же для некоторых всё просто решить. Всего лишь наведаться к профессионалу и он всё сделает вместо тебя. Расскажет, что не так и как это лечить, возможно, даже припишет какие-то таблеточки или же капельки. Смотря какой случай. И как его нужно решить. А может, он просто поговорит и на душе многим полегчает. Ну да, конечно, это же профессионал. Он всё знает и со всем поможет. Вот только самовнушение всё это. Человеку настолько сильно хочется решить проблему с чьей-то помощью, что он ведётся на всё, что многие считают нормой. Вот он и внушает, что те таблеточки за день-два помогут. Или же разговорчик всё решит. Как же легко многим жить с таким хорошим самовнушением.
Дазаю такое не помогает. Он был у многих психологов и даже наведывался к чёртовым психиатрам, думая, что совсем с катушек съехал. Что всё, крыша уехала, помахал ручкой на прощание и больше не вернётся. Что он, Осаму, больше не будет нормальным и останется психом. Порой даже приходили мысли, что у него и вовсе раздвоение личности. С одной стороны — жить-то, чёрт возьми, хочется и, как бы, радоваться тем очень редким грёбаным счастливым моментам. А с другой — в душе будто просыпался совершенно иной человек и так и твердил, что пора кончать с этой ничтожной жизнью, умирать по-тихому, чтобы никому не причинять боль и забыться навеки где-то под землей или же сгореть в огне и стоять где-то небольшой кучкой праха в баночке. Хотя, если хорошо подумать, то кто за ним-то скучать будет? Или грустить? Или плакать? Совершенно никто. Он за свои двадцать два года столько врагов себе нажил, что никому он и даром не нужен. Только в выгодных целях, в виде полезного дара или же хорошего мозга, который с лёгкостью придумает сложнейший план. Да, конечно, хороша жизнь, ничего не скажешь.
Такие мысли голову никак не хотели покидать и так приходилось жить последние несколько лет. Строить из себя дурочка, чтобы никто ничего не понимал и даже не пытался лезть к нему. Не хотелось ничем делиться и не хотелось показывать свои настоящие чувства и эмоции. Ничего не хотелось. Хотелось закрыться. Хотелось спрятаться. А иногда хотелось заплакать. Зареветь громко, огромными слезами и завыть от боли, что не покидала с недавних пор. Что он и делал: приходил домой после очередного тяжелого дня с руками по локоть в крови убитых им же людей, — на удивление, его ни разу не мучила совесть за то, что он забирает жизни других людей, хотя, вроде, и не имеет на это права, но кого эти права-то интересуют? только психов, которые хотят жить по-скучному правильно, — уваливался тяжелой тушкой на диван, с бутылкой какого-то дешевого крепкого пойла и заливался тихими, практически незаметными, слезами. Да, не то, что хотелось бы, но хотя бы что-то.
Едиными радостями в его жизни были те единичные случаи, которые он проводил с бесящей рыжей бестией. Да, действовал на нервы он неимоверно сильно, но подкалывать его было делом чести. Он всегда так смешно реагировал. Пытался обозвать, ударить, огрызнуться или же просто проигнорировать напарника, посчитав его за сумасшедшего. Хотя, это и было отчасти правдой. Было весело изредка с ним выпивать. Пить рыжий не умел и вытворять что-то начинал уже после первой или второй рюмки. Но именно этими моментами юный самоубийца и жил. Наблюдал за пьяными проделками своего бешеного напарника и умилялся им. Другой бы посчитал, что он творит какой-то бред и даже не стал бы на него смотреть, подумав, что алкаш какой-то, но Дазаю нравилось. В этом состоянии он чутко реагировал и дерзко отвечал на все колкости своего недодруга. Бывало, что выплёвывал в лицо то, как же он ненавидит таскаться с гребаным суицидником. А бывало, что лез обнимать из-за нехватки любви и тепла. Этого нехватало обоим, поэтому Осаму охотно отвечал. Да так охотно, что лишь мгновения спустя они уже были в ближайшем отеле, отдаваясь похоти. Редко всё начиналось лишь невинными обнимашками и словами о недостатке тёплых чувств, но всегда заканчивалось тихим рычанием Дазая, вдалбливающегося грубыми, резкими толчками в громко стонущего Чую.
Вот те редкие моменты, которые действительно ему нравились. Напиваться до безпамятства и забываться на целую ночь в животном порыве и диком экстазе. Не надо ни про что думать. Тело всё решает само, а голова полностью вырубается, отдаваясь ощущениям, кажущимися неистово сказочными.
Да, это странно. Тем более, что тем объектом его облегчения был парень. Был его напарник. Был тот, кого он очень сильно ненавидел при свете дня, но ничего ведь не поделаешь. Это облегчало душевную боль хотя бы на короткие моменты, а уже про здравомыслие можно и забыть, если это действительно помогает. Да, проблема не решалась, оставалось то странное двуличие и депрессия, но это лучше, чем ничего.
Так продолжалось на протяжении вот уже четырех или пяти лет. Бурных ночей с Чуей становилось всё больше, а понимание между ними, почему-то ухудшалось. Хотя, если на чистоту, этого никогда не было в их странных отношениях. Да, напарниками они были отличными, но вот обычный разговор не шёл. Раньше можно было что-то обсудить или перекинуться парами фраз, сейчас же остались только секс и попойка. Это давило. Не только на одного его, но и на бывшего напарника. Это было заметно по тому, как он реагировал на Дазая и как частенько начал молчать. Перестал даже реагировать на дерзкие подколы. Всего лишь закидывал очередную порцию алкоголя в свой организм и пожимал плечами. Было даже иногда неловко, но они просто закрывали на всё глаза и продолжали привычный ритм жизни. Не реагировали на это, тем самым загребая и без того хилые отношения в глубокую тёмную яму.
Становилось больно, но было уже как-то все равно. Жизнь всё равно уже давно перестала иметь смысл. Дазай перестал на это реагировать. От этого психика начинала рушиться, делая из него реального сумасшедшего, но он лишь натягивал маску по-лучше. Полностью забил на всё и делал по привычке. Из-за этого частые встречи с тайным любовником прекратились. Резко начатые странные отношения так же резко оборвались.
Долго никто из них не подавал ни единого знака того, что хотят друг с другом связаться. А необходимость в этом была. Всё-таки за длительные годы выработалась глупая привычка избавляться от боли и гнева на напарнике. Горькое и крепкое пойло давало толчок, а секс помогал полностью очистить разум на время. Но теперь этих разгрузок не было.
Становилось тяжело. Невыносимо трудно. Время накапливалось, пока не прошло полгода. Нервы конкретно сдавали и невозможно уже было сдерживаться. В агентстве все косо смотрели, а директор и вовсе отправил на отдых домой. Один день своеобразных выходных привел к мысли, что утешение он найдет только в ранее привычном алкоголе и диком трахе. С такими мыслями Дазай провёл без малого неделю в глубоком запое и переспал с целой кучей народу. Ему было всё равно кто. Девушка или парень, главное, чтобы был согласен на секс, ну, и личико чтобы было по красивее. Всё же пялиться на страшилу в постеле не очень хотелось.
Но и это не помогло. Всё привело только к беспамятству и отвращению к самому себе. С такими мыслями, уже конкретно не выдерживая, он отправился к Чуе. Пьяный завалился к нему в дом, в наглую грубо поцеловал и заставил переспать. Бесцеремонно, без единой капли нежности, вдалбливаясь, вырывая из горла Накахары стоны вперемешку с горькими слезами. Но ни один не отказался от этой затеи. Пока под утро Осаму просто не вырубило из-за сильного влияния алкоголя и усталости.
Чуе это было как огромное облегчение. Пытаясь избавиться от неожиданно полученного стресса, он просидел час в душе, стараясь смыть отвратное ощущение. Потом неожиданно потекли слезы: горькие и противные. Но, как бы того не хотелось, они не останавливались. Только сильнее лились. В итоге, оставалось просто приволоксти свою жалкую тушку обратно в комнату к спящему Дазаю.
Слёзы так и не прекратились. За всё время он ни разу даже не пытался проявить такие эмоции, поэтому, наверное, они сейчас все лезли наружу.
Проснулся Дазай от негромкого всхлипывания и сильной головной боли. Повернув голову, он увидел сидящего рядом, с поджатыми коленками, Чую. Голова была низко опущена и надежно спрятала между рук, но по звукам было ясно, что он плакал. После этого накатило осознание прошедшей ночи и неожиданное едкое чувство вины.
Он поднял руку и аккуратно коснулся самими кончиками пальцев локтя рыжего, тихо прошептав его имя. Реакция была незамедлительной и бурной: тот взвизгнул и подскочил, чуть не упав с кровати. Осаму вовремя схватил того за руку, поэтому встреча с полом была остановлена. Чуя смотрел испуганными, красными заплаканными глазами прямо в глаза бывшего напарника. Осознание того, в каком он виде сейчас представал, было медленным, но всё же произошло. Он оттолкнул темноволосого и умчался в другую комнату.
Чувство вины только возросло и Дазай незамедлительно последовал за ним. В ответ на что услышал только ругательства в свой же адрес. Обвинения в том, что он натворил, гадости про то, какая он всё же бездушная тварь и что он во всём виноват. От такого неожиданного груза на свои плечи, слёзы выступили на глазах и начали течь в том же, казалось бы, ритме, что и у Чуи. Накатили эмоции, скопленные за последние полгода, и захотелось завыть от безнадеги. Что, собственно, он и сделал. Удивленный Накахара поднял голову с округленными глазами. Он впервые видел плачущего Дазая. Не то что плачущего, ревущего навзрыд. На это было страшно смотреть. Слезы потекли с новой силой и захотелось поддержки. Обоим.
Они синхронно посмотрели друг другу в глаза и, будто мысленно согласовав, рынули в объятья. Крепкие и, на удивление, нежные. Такие, что успокаивали лучше алкоголя и экстаза, полученного от секса. Они просто сидели и обнимались, но на душе становилось спокойней. На столько легче, что через некоторое время опять захотелось спать. Оба так и уснули не выпустив друг друга из объятий.
Неожиданно, на короткое время Дазай вновь получил ту дозу спокойствия, от которой, оказывается, был зависим все это время. Чувство облегчения было сродни сильному наркотику. Такому нужному и приятному, который он все же научился добывать. Путем многих проб и огромных ошибок, но оно того стоило.
Чувство, которое он испытал впервые в своей двуличной, раздвоенной жизни. Чувство, которое не описать. Чувство свободы, облегчения и того исцеления, в которое он никогда не верил.
