Незримый путь в любую суть

Танец злобного гения На страницах произведения Это игрок без сомнения…

Балда — лучшее приобретение, которое только мог представить себе каждый в семье попа, кроме него самого. Подумаешь, везде бродит со своим медведем, зато руки у него золотые, и работа его боится. Нигде ни разу не дал промашки, везде его ожидал успех. Балда балдой, а пользы-то сколько! Устал поп слушать о том, что и младенец его любит, называя тятей, и дочь засматривается, мечтая тому глазки строить, и попадья души не чает. Вот вроде верующий человек, посвятивший себя церкви, а язык так и чешется крикнуть проклятье тому в спину. Слышал когда-то давно поп от умных людей такие слова как «злой гений». Что тот пляшет перед глазами обреченного, намечая самый неожиданный удар в сердце, и что до слез довести может, чего бы в душе ни коснулся, что в жизни злой гений — игрок и озорник. Не ладится со сном у попа, сколько ни ворочайся. Перед глазами с застывшим смехом на губах возникает Балда и прокручивает дырку глазищами своими в безусловно жирном теле. Крестится сквозь сон поп, молитвы припомнить пытается. Не помогает. То ли пляшет перед ним Балда, то ли заживо кожу снять хочет. Чего добивается непонятно, так как щелбаны, может быть, на самом деле, не такая уж и страшная кара. Хотя поп, конечно же, такого себе не простит, если вдруг уговор все же каким-то образом будет исполнен. Злится поп, круги по своему жилищу наворачивая. Посматривает он на Балду, что каким-либо делом занят, искоса, внутренне вздрагивая. В голове так и пищит кукушка: «Срок. Срок. СРО-О-ОК!» Предлагала ему попадья, все же вспомнив, что верная жена, как избавиться от уговора и самого балды — пусть мол оброк соберет с чертей в море. Подумал, подумал поп да плюнул на это дело: «Такой не то что оброк с водных чертей, такой и самого сатану на веревочке приведет на поклон». Не спится ему, не сидится и не думается толком. Лишь все больше вздрагивает, видя счастливые лица родни: «Вырастил на свою голову». Щелбаны получать не хочется, хочется как можно изящнее избавиться от самого Балды. А тот, зараза, сколько под зад ногой ни дай сапогом во снах, как неваляшка, возвращается в то же самое положение, что было до этого. Ослабевает поп, а Балду замечая, понимает, что тот от своей правды сильнее делается. Ненависть душу застилает, понимание несправедливости этого мира: «Да ты и с половиной моих дел справиться не мог, выродок», — нервничает ежеминутно поп. — Ну что, батюшка, долг платежом красен, — ухмыляется в один из дней Балда, странно подмигивая попу. И медведь держится рядом, и дочка опять тяжело вздыхает. Нервы у попа не железные. Вспоминает он первую встречу с Балдой и жует под нос: «Танцы злобного гения, поди околдовал». Почему-то эта мысль наконец-то возвращает ему некоторое душевное равновесие. Делает он вдох глубокий, веки смеживая, а потом, поднимаясь со своего места с бледным-бледным лицом, идет в сарай. За топором. «Ты больше не будешь истязать меня, нехристь. Больше не будешь…» — шепчет как помешанный поп, дожидаясь ночи. Спит Балда в этом же сарае, раскинув руки и ноги в стороны как звезда. С широчайшей улыбкой на лице. Мерзость. Удар. Еще удар. Подстилка, на которой лежал Балда, окрашивается в черный. Во тьме не различить алых тонов. Смех застревает внутри попа, глаза его выражают полное помутнение разума. Но в душе в тоже время такое спокойствие. «Медведь во всем виноват окажется», — радостно мыслил он. — «Нечего тварь дикую из природы забирать силой». Разочарование ждало попа в эту ночь, надеющегося выспаться впервые за долгие дни, ведь Балда опять явился к нему во сне, долго плясал перед ним странные танцы, смеялся так громко, что закладывало уши. И слышны были слова: «Теперь ты злой гений, батюшка. Всю мою игру перечеркнул». Хмурился поп и зубами скрипел сквозь сон. Пробудил его наутро истошный вопль и нарастающее разочарование. Пел он густым басом псалмы, встав с кровати, чтобы душу свою очистить, да только смех из сна его по-прежнему терзал.